Как мы жили? По свидетельству моих ближайших родственников, сначала очень плохо. Когда отец стал «китаистом», вся наша славная семья из семи человек размещалась в крохотной двухкомнатной квартирке в доме на Новоостаповской улице Пролетарского района. Дом был действительно пролетарским типа знаменитых «хрущевок», только из красного кирпича. Обитали в нем мама Галя, ее дочь и моя единоутробная сестра Лиза, родная сестра матери Вера со своим мужем художником Кривоноговым, их сын Юра и бабушка Женя, то есть мама моей матери. В общем, настоящая «коммуналка» в двухкомнатной квартире. Правда, жили дружно. Драк из-за ванны и очередей в туалет вроде бы не было. Художник Кривоногое, известный своими батальными картинами об Отечественной войне, большую часть времени проводил в мастерской или в Студии Грекова, где обучал будущих живописцев. Остальные тоже бегали по своим делам. И все же, когда отец приехал посмотреть на своего годовалого отпрыска летом 1959 года, он после своих «лондонских университетов», о которых никто, естественно, не знал, пришел в шоковое состояние из-за наших жилищно-бытовых условий. Как значительно позже стало известно, он сбегал тайно на Лубянку и пристыдил свое начальство. Нас быстренько расселили. Мама, сестра Лиза, я и бабушка Женя получили отдельную двухкомнатную квартиру в кагэбэшном доме № 7 на Фрунзенской улице неподалеку от набережной Моск-вы-реки, а остальная троица осталась на прежней квартире. И вот тогда-то настала спокойная и довольно сытая жизнь.
В четыре года меня определили в детский сад. В принципе повезло всем, ибо детский сад находился во дворе нашего дома. Посему через некоторое время я стал самостоятельно ходить в садик и возвращаться из него без сопровождающих. В садике мне почему-то больше нравились девочки. Первый раз я безумно влюбился сразу в двух. Одну звали Кариной, другую Мариной. Они были старше меня, но позволяли целовать себя в щечки. А потом между ними произошла ссора на почве ревности ко мне.
Скандал закончился тем, что они меня побили, объединившись в антимужскую коалицию. А потом я сам стал самым отъявленным забиякой. Девочки меня этому научили.
…Матери рассказали всю правду об отце только в 1961 году, когда он был арестован в Лондоне. Но я, конечно, ничего не знал. Помню, однажды спросил у матери:
— А где мой папа?
— Он работает далеко-далеко…
— А когда он приедет?
— Не знаю…
— А почему?
— Такая у него работа, сынок.
— Дурацкая у него работа.
Мама заплакала, а я испугался и перестал спрашивать… И вот наступил апрель 1964 года. Отметили мой день рождения. Я получил подарки, а мать вдруг исчезла. Неожиданно исчезла. Пришел домой из детского сада. Сидит моя сестра Лиза. Она была старше меня на одиннадцать лет. Значит, ей семнадцать, а мне шесть. Спрашиваю, где мама. А Лиза улыбается, молчит. Я начал плакать…
— Не реви, Трошенька. Мама уехала встречать папу!
— Ой, а что я скажу папе? Я его ни разу не видел…
— Скажи: «Здравствуй, папа! Я очень рад тебя видеть!»
— Здравствуй, папа! Я очень… А чего дальше?
— Чего, чего! Я очень рад тебя видеть.
Повторил. Все вроде правильно. Стали ждать.
Молча. Но я кожей чувствовал, что Лиза тоже нервничает. То садится, то встает. И вдруг звонок. Мы бросились к двери. Открыли. Входят двое. Мама взяла меня на руки, расцеловала и заплакала. А рядом с ней дядя. По идее мой папа. Худой, бледный, измученный какой-то, но улыбающийся. Берет меня из рук матери, прижимает к себе и весело так говорит:
— Молодой человек, а вы меня признаете?
А я вдруг растерялся и все забыл, что надо говорить. А говорить надо. И тут я почему-то перешел на официальный тон:
— Вы знаете, а я знаком с вашей мамой.
Отец как захохочет, а я заревел как оглашенный, от счастья конечно…
Вслед за отцом и матерью вошли какие-то люди. Это были, естественно, сопровождавшие их чекисты. Помню, что были картонные коробки с книгами и какие-то вещи. Чужие дяди скоро уехали, и тогда началось семейное торжество. Не помню, как оно проходило, потому что я заснул мертвым сном после пережитых треволнений. Пробуждение было радостным. «Приехал папа, такой любимый и такой таинственный. Но зато сегодня можно не идти в детский сад! Пусть Каринка с Маринкой поволнуются». Однако реальность оказалась несколько иной. Когда я умылся, оделся и позавтракал, папа посадил меня на стул напротив себя и этак серьезно спросил:
— А что у тебя сегодня по плану, сынок?
— Ничего…
— То есть как ничего?
— Ну, детский сад…
— Раз по плану детский сад, то нужно план выполнять.
И тут я сразу понял, что папа человек серьезный и с ним не забалуешь. Пошел в детский сад, а когда пришел, вся квартира была прибрана. Тут-то и понял, что меня вытурили, чтобы не мешал разбираться… Первое, что бросилось в глаза, — это красивая ваза, наполненная какими-то квадратиками в цветастых обертках.
— Что это, папа?
— Жвачки, Трофим.
— Это конфеты такие?
— Нет, не конфеты, но похоже. Их надо жевать, но не глотать.
— А сколько можно жевать?
— Да сколько хочешь, пока не надоест…
Мне понравились квадратики. Особенно потому, что, после того как дожуешь жвачку до исчезновения вкуса, ее можно приклеивать к чему-нибудь. К ножке стола, например, или стула. На другой день я взял с собой жевательные резинки в детский сад. Первым, кого я угостил заморской диковинкой, были мои пассии — Карина и Марина. Карине, которая была не такой зловредной, я сказал, что после жевания остатки резинки надо выплевывать. А Маринке ничего не сказал, и она ее проглотила. Сейчас мне стыдно за эту подлянку.
А потом потянулись обычные дни, то радостные, то печальные. Отец уходил на работу, но не каждый день. И все свободное время проводил за пишущей машинкой. Печатал, складывал листы в папку, то в одну, то в другую. Иногда что-то рвал. Помню, разорвав очередной отпечатанный лист, сказал: «Не поймут товарищи». Иногда вскакивал среди обеда или ужина и бежал к машинке. Или что-то вспоминал важное, или светлая идея приходила…
Сделаю здесь маленькое отступление. Еще когда папа сидел в британской тюрьме, к нему обратилось известное английское издательство «Невил Спиармен Лимитед» с просьбой написать шпионские мемуары, имея в виду длительный «творческий» отпуск советского разведчика-нелегала. Отец ответил тогда, и об этом он многократно рассказывал, что такие мемуары он сможет подготовить, только вернувшись на Родину. Когда это произошло через три года, вместо двадцати пяти, издательство напомнило о своей просьбе. Вопрос о мемуарах, насколько я знаю, решался аж на уровне Политбюро. И отец получил благословение свыше при условии, что весь возможный гонорар уйдет на нужды советской разведки. Так появилась на свет книга «Двадцать лет в советской секретной службе. Мемуары Гордона Лонсдейла», не раз процензурированная нашими товарищами из разных ведомств, а посему представляющая собой сплошное вранье, но тем не менее изданная и переизданная во многих странах… Как-никак известное имя и детективный сюжет. А тут не так давно навестил меня корреспондент Би-би-си, который делал фильм об отце. Оглядев мою скромную квартирку, он удивленно произнес:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
