Он, как это уже раз было, потянулся куда-то вверх к стене и что-то достал. И проглотил рюмку. Другую. Третью. «Но ведь теперь-то он не паковал сундук, — в некотором замешательстве подумал я. — Сундук уже с прошлой ночи стоял готовый к отправке. При чем же здесь тяжелая работа? Откуда этот пот и желание подкрепиться?»
Наконец он все-таки зашел к ней в комнату. Я видел, как его фигура прошествовала через гостиную и исчезла в спальне. Впервые за все это время там поднялась штора. Повернув голову, он окинул взглядом внутренность комнаты. Причем совершенно определенным образом, так, что даже оттуда, где я сидел, можно было безошибочно угадать, в чем дело. Его взгляд не был устремлен в одну точку, как тогда, когда смотрят на человека, а скользил по сторонам и сверху вниз, как это бывает, когда осматривают… пустую комнату.
Он шагнул назад и, слегка наклонившись, сделал торопливое движение руками, и над спинкой кровати показался матрас с постельным бельем, да так и остался там, сиротливо изогнувшись. Через мгновение за ним последовал второй.
Ее там не было.
Это называется замедленной реакцией. В тот момент я понял, что это значит. В течение двух дней, словно насекомое, выбирающее себе место для посадки, в моем мозгу кружилось и порхало какое-то смутное беспокойство, интуитивное подозрение — уж не знаю, как выразиться поточнее. И неоднократно, именно в ту минуту, когда это неуловимое нечто готово было приостановить свой полет и обосноваться, наконец, в одном конкретном пункте моего сознания, достаточно было какого-нибудь незначительного события, незначительного, но вместе с тем как бы доказывающего обратное — вроде поднятия штор после того, как они неестественно долго оставались спущенными, — чтобы тут же спугнуть это, вновь обрекая на бесцельное парение и тем самым лишая меня возможности распознать его сущность. Уже давно в моем сознании определилась точка будущего соприкосновения, ожидая встречи с ускользающей мыслью. И почему-то именно теперь, стоило ему перекинуть через спинки кроватей пустые матрасы — щелк! — в мгновение ока все слилось воедино. А на месте контакта выросла или, если вам угодно, расцвела уверенность в том, что там было совершено убийство.
Иными словами, мое активное мышление намного отставало от подсознания. Замедленная реакция. А теперь одно догнало другое. И в момент их слияния молнией сверкнула мысль: он что-то с ней сделал!
Опустив глаза, я увидел, что мои пальцы, комкая ткань одежды, судорожно вцепились в коленную чашечку. Я с усилием разнял их. «Погоди минутку, не спеши, поосторожнее, — стараясь взять себя в руки, сказал я себе. — Ты ничего не видел. Ты ничего не знаешь. У тебя есть только одна-единственная улика — то, что ты ее больше там не видишь».
У двери кладовой, внимательно разглядывая меня, стоял Сэм.
— Вы так ни кусочка и не съели. Да и лицо у вас белое, как простыня, — с осуждением произнес он.
Я это чувствовал сам. Кожа на лице слегка покалывала, как это бывает, когда вдруг нарушается кровообращение.
И я сказал, впрочем, больше для того, чтобы избавиться от него и получить возможность все спокойно обдумать:
— Сэм, какой адрес того дома? Посмотри вон туда, только не очень-то высовывайся.
— Он вроде бы на Бенедикт-авеню.
— Это я и сам знаю. Сбегай-ка за угол и посмотри, какой на нем номер.
— А зачем это вам нужно? — спросил он, повернувшись, чтобы уйти.
— Не твое дело, — беззлобно, однако достаточно твердо сказал я, чтобы поскорее с этим покончить. Когда он уже закрывал за собой дверь, я бросил ему вслед:
— Войди в подъезд и попробуй выяснить по почтовым ящикам, кто занимает на четвертом этаже квартиру, выходящую окнами во двор. Да смотри не ошибись. И постарайся, чтобы тебя за этим не застукали.
Он вышел, бормоча себе под нос что-то вроде: «Когда человек только и делает, что весь день сидит сиднем, нечего удивляться, если ему черт те что лезет в голову…» Дверь закрылась, и я приступил к серьезному анализу виденного.
«На чем же ты все-таки строишь это чудовищное предположение? — спросил я себя. — Давай-ка посмотрим, что у тебя есть. Всего-навсего несколько незначительных неполадок в механизме, несколько прорывов в цепи их неизменно повторявшихся повседневных привычек.
1. В первую ночь там до утра горел свет.
2. Во второй вечер он вернулся домой позже, чем обычно.
3. Он не снял шляпы.
4. Она не вышла встретить его — она вообще не появлялась с того вечера, когда накануне всю ночь горел свет.
5. Упаковав ее сундук, он выпил рюмку. Но на следующее утро, после того как ее сундук унесли, он вьгакл целых три.
6. Он был внутренне озабочен и встревожен. Но с этим состоянием не вязался какой-то неестественный, преувеличенный интерес к задним окнам соседних домов.
7. Он спал в гостиной и до отправки сундука ни разу даже не приблизился к спальне.
Отлично. Если в ту первую ночь ей было плохо и он отправил ее отдыхать, это автоматически исключало 1, 2, 3 и 4-й пункты. А пункты 5-й и 6-й полностью теряли свое инкриминирующее значение. Но дальше это умозаключение разбивалось вдребезги о пункт 7-й.
Если она, почувствовав себя плохо в первую ночь, сразу же уехала, почему же он не захотел провести в спальне последнюю? Что это, чувствительность? Едва ли. Две прекрасные кровати в одной комнате, а в другой — только диван или неудобное кресло. Так почему же тогда он спал именно там, если она уже уехала? Только потому, что он скучал по ней, что ему было одиноко? Взрослому мужчине такое несвойственно. Хорошо, значит, она все еще была там».
В этот момент стройный ход моих мыслей нарушил вернувшийся Сэм.
— Это номер пятьсот двадцать пять по Бенедикт-авеню. На четвертом этаже в квартире, что выходит во двор, живут мистер и миссис Ларе Торвальд.
— Шшш, — зашипел я и жестом приказал ему исчезнуть.
— То он это требует, то ему это, оказывается, не нужно, — философским тоном изрек он и вернулся к исполнению своих обязанностей,
Я стал рассуждать дальше. Если прошлой ночью она еще была там, в спальне, значит она вообще не уезжала, ведь сегодня я не видел, чтобы она уходила. Незаметно от меня она могла уехать только вчера рано утром. Заснув, я пропустил несколько часов. А сегодня я встал раньше его и, уже просидев некоторое время у окна, увидел, как он поднял голову с того дивана.
Следовательно, если она на самом деле уехала, она могла это сделать только вчера на рассвете. Почему же тогда до сегодняшнего дня он не поднимал штору на окне спальни, не прикасался к матрасам? И прежде всего почему он прошлой ночью не зашел в ту комнату? Это говорило о том, что она никуда не уезжала, что она еще была там. Однако сегодня, сразу же после отправки сундука, он вошел туда, вытащил матрасы, доказав тем самым, что ее там не было.
