— Ты речь после князю скажешь, сейчас лишь суть передай.
Посол молчал.
— Да о чем речь–то? Приехал–то с чем?
— С тем и приехал, что нашему князю опять из Орды ярлык привезли… Он и раздумался…
— Что так?
— Вестимо! И хочется и колется, а только сраму такого мы не ждали.
— Какого сраму? Говори толком.
— А такого… ярлык царский я Дмитрию Ивановичу привез.
Сергий посмотрел на образ. «Слава те, господи». Потом, увидев, как враждебно смотрит на него посол, он подошел к нему:
— Серчаешь? Утишь сердце свое. Али ты хотел бы, чтоб снова Суздаль в осаде сидел да посады свои жег? Не срам, но мир избрал князь Суздальский. Тому я радуюсь, а больше за Митю рад.
Сергий говорил негромко, как бы про себя, но с такой глубокой убежденностью, что мрачные складки на лбу посла невольно разгладились.
— Ведомо ли тебе, посол, как ты мне помог?
— Нет, отче.
— Дело! Княжий долг вновь зовет Дмитрия Ивановича! Не мальчонко–сиротинка, а великий князь спит у меня в келье.
— Не сплю я, отче.
Сергий оглянулся. В дверях стоял Дмитрий. Широко раскрытые глаза его блестели в полумраке. Тулупчик, который накинул он, сполз с одного плеча, рука твердо держит скобу двери. Сквозь расстегнутый ворот рубахи видно, как торопливо, взволнованно дышит князь.
Князь! Это поняли все.
6. ЯРЛЫК АЗИС–ХАНА
А было так. Сын князя Дмитрия Костянтиновича Василий Кирдяпа в Сарай–Берке был, когда чума Мюрид–хана прикончила. Кирдяпа, не долго думая, к новому хану с дарами пошел, не поскупился да и охлопотал дельце. Азис–хан дал Дмитрию Костянтиновичу ярлык на великое княжение. Василий не мешкая поскакал домой да еще мурзу с собой в Суздаль приволок.
Узнав об этом, Дмитрий Костянтинович набросился на сына:
— Без головы ты! Казну на царей переводить горазд, а о том не думал, каково мне с Москвой тягаться!
Кирдяпа такого от отца не ждал, заспорил:
— Я, чай, не один приехал — с мурзой. Что князь Митрий против мурзы может?
Отец пуще распалился.
— А ты припомни, дурень, со мной мурза Иляк тоже небось был, а из Владимира нам с ним вместе ноги уносить пришлось, да и в осаду сели, да и слободы пожгли вместе. Твоего–то мурзу как звать–величать? Навязался он на мою голову!
Василий молчал обескураженный. Князь все вздыхал:
— Ну что я с татарином делать буду? Чего молчишь? Как звать его прикажешь?
— Урусмандыем зовут мурзу, — откликнулся Василий.
Князь поморщился.
— Имечко! Не выговоришь, ежели с мороза. — Заходил по палате, заложив руки за спину.
Тем временем стали сбираться бояре. Как сговорились, хвалили Кирдяпу. Дмитрий боярских речей наслушался, сперва ходить перестал, потом помягчал с сыном. После думы с боярами вышел из палаты, голова опять шла кругом, опять показалось — стол великокняжеский близок.
В темном переходе его поджидала дочь.
— Батюшка!
— Чего тебе, Дуня?
— Батюшка, не слушай ты бояр, не слушай Васьки, не замай Москву.
Князь пристально посмотрел на дочь, взял ее за руку повыше кисти, больно сжал, увел Дуню в свою опочивальню, задвинул засов на двери.
Дуня, оробев, глядела на отца.
Он сел, помолчал, потом спросил строго, но без злости:
— Отца вздумала учить? Довольно с меня и Васьки! В княжецкие дела ввязываться девке самая стать! Отколь у тебя эдакая прыть взялась, говори?
Хотела Дуня отвечать по–хорошему, ответилось дерзко:
— Тебя жалко, мало тебя московские били.
Князь и рассердиться не успел, как она вдруг добавила:
— И с Дмитрием Ивановичем вздорить не след. Таких князей, как он, поискать. — И покраснела.
— Так, так, — начал понимать князь, — в терем тебя, девка, запереть пора, от греха.
— Запирай! Только зря это, я и без того… — Запнулась, не договорила, со страхом поглядела на отца.
Тот прикрикнул:
— Говори, где? Как с Митькой Московским успела дружбу свесть? Срамница! Вот я тебя за косу!
Дуня подошла затихшая, ласковая, перекинула косу через плечо на грудь, протянула ее отцу. Тот не взял. Она села на подлокотник кресла, заглянула в глаза. Князь отвернулся. Тогда Дуня стала гладить его по руке, потом, наклонясь, зашептала на ухо:
— Ты, батюшка, не серчай.
— Я не серчаю, Дуня, — ответил он и сам с удивлением подумал, что и вправду не сердится.
Дочь шептала:
— Когда он у нас в Суздале был, встретила я его ненароком, срамить начала. Мальчишка, говорю, старика обижаешь, тебя, значит. Он мне такое сказал…
Дмитрий Костянтинович насторожился.
— Обольстил?! Красоту твою хвалить начал? Всегда так! А ты поверила?
Зажав ладони между колен, княжна сидела неподвижно, опустив голову, только коса с вплетенной в нее алой лентой чуть покачивалась.
— Ни словечка он мне про то не молвил, не посмотрел даже… — И по тому, как дрогнул Дунин голосок, Дмитрий Костянтинович понял: дочь говорит правду. — Совсем иное говорил он: о Руси, об иге татарском, о долге своем княжеском. Хорошо говорил, только не пересказать мне.
Дмитрий Костянтинович уже не слушал, погладив дочь по голове, сказал:
— Вижу — в терем тебя запирать непошто. Ты, Дуня, иди да не горюй, авось все ладно будет. Василия ко мне пришли.
Дуня ушла. Найдя брата, сказала, задорно изломив брови:
— Васька, иди, тебя батюшка кличет.
Войдя к отцу, Кирдяпа сразу, от двери не отойдя, начал толковать про то, откуда дружины сбирать, но Дмитрий Костянтинович встал, отодвинул кресло.
— Вот что, Василий, с Дмитрием Ивановичем ссориться я не буду, иная мысль у меня сегодня в голову запала. Ярлык этот я ему отошлю, а с татарином — как его? С Урусом, что ли? — ты кашу заварил, ты и расхлебывай, одари его, и скатертью дорога!
Василий ничего не понял, но перечить не посмел, пошел из горницы. Князь крикнул вслед:
— На дары больно не разоряйся, жирно будет!
7. КНЯЖНА И ХОЛОП
Дмитрию Костянтиновичу думка запала, зорче стал приглядываться к дочери. Дуня после того зимнего разговора стала отца дичиться. Князь о том не печалился: в самой поре девка. Задумываться ей самая стать пришла.
Когда по весне Дуня запросилась в деревню, он перечить не стал: пусть погуляет. Может, в последний раз на воле. Пусть.
Раскрылись перед Дуней молодые весенние леса. На целые дни она уходила туда, благо никто не докучал надзором — время горячее, весна, посадка, все на работе. Разве что нянька княжны — старуха Патрикеевна ворчала, так, для порядка.
