– Будь мужчиной! Дай старухе убить тебя! – вторил другой. Все поддерживали Осуги.
Старуха прищурилась, негодующе тряхнув головой. Строго посмотрев на носильщиков, она прикрикнула:
– Заткнитесь! Вы мне нужны как свидетели. Если нас убьют, вы доставите наши тела в Миямото. Я не нуждаюсь в вашей болтовне и помощи!
Вытащив наполовину короткий меч из ножен, Осуги сделала несколько шагов навстречу Мусаси.
– Такэдзо! – презрительно бросила она. – Такэдзо! Так тебя звали в деревне. Почему ты не откликаешься? Слышала, у тебя теперь красивое имя Миямото Мусаси, но для меня ты навсегда Такэдзо. Ха-ха-ха!
Голова старухи тряслась от смеха. Она, видимо, надеялась прикончить Мусаси с помощью языка, не доводя дела до мечей.
– Хотел скрыться от меня, переменив имя? Глупец! Я знала, что боги наведут меня на твой след. А теперь сражайся! Посмотрим, унесу ли я твою голову в деревню или ты чудом уцелеешь.
К старухе дребезжащим голосом присоединился дядюшка Гон:
– Ты укрывался от нас целых четыре года! Мы искали тебя все это время. Наконец наши молитвы здесь, в Киёмидзу, достигли цели, и боги отдали тебя в наши руки. Пусть я стар, но не намерен терпеть поражение от подлеца вроде тебя. Готовься к смерти.
Выхватив меч из ножен, Гон крикнул Осуги:
– Прочь с дороги!
– Что ты затеял, старый дурак? Трясешься от дряхлости! – гневно оборвала его Осуги.
– Пусть я стар, но божества храма защитят меня!
– Ты прав, Гон! С нами предки семейства Хонъидэн. Нам нечего бояться.
– Такэдзо! Выходи на бой!
– Чего ты ждешь?
Мусаси не шелохнулся. Он стоял как глухонемой, взирая на двух стариков с обнаженными мечами.
– В чем дело, Такэдзо? Испугался? – крикнула Осуги.
Она приняла боевую стойку и сделала шаг вперед, но, оступившись, повалилась чуть ли не под ноги Мусаси. Толпа замерла. Кто-то крикнул:
– Он ее убьет!
– Скорее на помощь!
Дядюшка Гон остолбенел от неожиданности, уставившись на Мусаси.
К изумлению толпы Осуги подобрала выпавший меч и снова встала рядом с Гоном в боевой стойке.
– В чем дело, олух? – крикнула она. – Меч у тебя в руке или красивая безделка?! Или не знаешь, как им пользоваться?
Лицо Мусаси оставалось непроницаемым, как маска, но наконец он произнес громовым голосом:
– Я не могу.
Он двинулся к старикам, и те невольно отпрянули в разные стороны.
– Ты куда, Такэдзо?
– Я не могу применить меч.
– Стой! Почему ты не дерешься?
– Я вам сказал, что не могу.
Мусаси шел напролом, не глядя по сторонам. Он рассек толпу, не заметив ее.
Опомнившись, Осуги закричала:
– Удирает! Держите его!
Толпа ринулась на Мусаси, но он как сквозь землю провалился, когда его уже было схватили. Изумление толпы было неописуемым. Глаза смотрели тупо и непонимающе. Разбившись на группки, люди суетливо сновали по окрестностям до заката. Беглеца искали под полом храмовых построек, в соседних рощах. Позднее, когда люди возвращались вниз с холмов Саннэн и Тяван, кто-то клялся, что видел, как Мусаси с проворностью кошки вскочил на высоченную стену у западных ворот и скрылся. Никто не поверил, особенно Осуги и дядюшка Гон.
Водяной-каппа
Тяжелые удары цепов на току, заставленном рисовыми снопами, разносились по поселку на северо-западной окраине Киото. Набухшие от затяжных дождей соломенные крыши нависали над ветхими домишками. Это была «ничья земля», отделявшая столицу от сельской местности. Жили здесь так бедно, что в сумерках дым от кухонных очагов поднимался всего над несколькими домами.
Большие и корявые иероглифы на тростниковой шляпе, подвешенной под карнизом одного из домишек, оповещали прохожих, что здесь находится постоялый двор. Заведение, конечно, самого дешевого пошиба. В нем останавливались непритязательные путники, которые платили только за место на полу. За более удобный ночлег взималась дополнительная плата, но такую роскошь позволяли себе редкие постояльцы.
Около фусума, перегородки, разделяющей кухню с земляным полом и комнату с очагом, стоял мальчик. Он опирался на скатанный в рулон соломенный мат-татами.
– Добрый вечер! Есть кто-нибудь?
Это был посыльный из придорожной лавки, такой же убогой и грязной, как и все в поселке. Голос мальчика звучал не по годам зычно. На вид ему было лет одиннадцать, мокрые от дождя волосы свисали на уши. Он походил на маленького водяного-каппу с лубка. Одет он был тоже на посмешище – кимоно до бедер с несуразными рукавами, толстая веревка вместо пояса. Спину мальчика заляпала грязь из-под деревянных сандалий-гэта.
– Это ты, Дзё? – отозвался из задней комнаты хозяин постоялого двора.
– Принести сакэ?
– Сегодня не надо. Постоялец пока не вернулся, а мне не требуется.
– Он наверняка захочет. Принесу, как обычно.
– Захочет, так я сам зайду к вам.
Мальчику не хотелось уходить, не получив заказа.
– А вы что делаете?
– Пишу письмо. Хочу послать завтра с конной почтой в Кураму. Писать трудновато. Ломит спину. Иди, не мешай!
– Чудеса! Вы уже такой старый, что не можете сгибаться, а до сих пор не выучились как следует писать.
– Хватит! Еще одно слово и отведаешь хворостины.
– Давайте я напишу.
– Будто умеешь!
– Умею, – уверенно сказал мальчик, входя в комнату. Он заглянул в письмо через плечо хозяина и рассмеялся.
– Вы хотели, верно, написать «картошка», а у вас получился иероглиф «шест».
– Замолчи!
– Молчу! На ваши каракули страшно смотреть. Что вы хотите послать друзьям – картошку или шесты?
– Картошку.
Мальчик, прочитав письмо до конца, заявил:
– Никуда не годится! Никто не поймет, о чем это письмо.
– Напиши сам, если ты такой умный.
– Хорошо. Объясните, что вы хотите сообщить. Дзётаро уселся и взял кисть.
– Неуклюжий болван! – воскликнул старик.
– Почему это я неуклюжий? Это вы не умеете писать.
– У тебя из носа капает на бумагу.
– Виноват. Отдайте мне этот лист как плату за услугу. Дзётаро высморкался в испорченный лист.
– Так о чем письмо?
Уверенно держа кисть, мальчик быстро писал под диктовку. Письмо было окончено, когда пришел постоялец. От дождя он накинул на голову мешок из-под угля, подобранный где-то по пути. Мусаси остановился у входа, выжимая мокрые рукава кимоно.
– Цветы сливы опали от ливня, – проворчал он.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
