А у Голуба всегда есть водочка, закуска. Почему? Потому что возле него всегда крутились заказчики. Вот, он раму сделал. «Андреич, шо тебе?» – «Полмешка муки!» Или – килограмм сахару, грудками. Или – сало. Пошел стекло бабке делать, застеклил. Она: «Шо, Андреич?» – «Налей бутылку!» В карман ее и домой. Денег у него много не крутилось, именно денег. А натурой платили тогда постоянно. И всегда было что выпить и чем закусить. И вот это сплочение людей возле одного, двух, трех человек было. Но с ходом времени это сплочение начало постепенно завертаться. Почему? Люди начали становиться грамотнее. Люди стали становиться специфически развитее. Да и легче стало! Представь себе: или из самана надо скласть хату, то есть фактически из земли, и чтобы стены не повело, – или же из кирпича на цементе. Это ж легче! Сам хозяин заколотил раствор, потом шнурку вытянул, и ляпает по ней заводские кирпичи. Или – крыть. Раньше надо было приглашать мастера, чтоб камышом крышу выстелить и чтоб ни ветер, ни дождь, ни куры ее не порушили. Сейчас сам хозяин готовую шиферину приколотил гвоздякою – на том и кончилось. Так что сейчас народ грамотнее становится. И уже не так нуждается в компании. С тех пор люди начали расходиться, расползаться. И не стало тех прежних клубков жизни. Хочешь, про свой клубок расскажу? У меня таких клубков-кругов не один, а три. Сперва близкий клубок, потом идет средний и дальний. Бывают, они трошки смешиваются, но разница всегда есть.
Вот так выглядит зачин разговора с Михаилом Григорьевичем. Что видно уже в нем? Чем он отличается от дискурсивного строя рассказов крестьянских «отцов»? Обращает на себя внимание некая проблескивающая аналитичность, элементы рассуждения. Это, скорее всего, след скромной школьной образованности, откуда природная восприимчивость рассказчика чуть ли не автоматически извлекает приличествующие начавшейся беседе примеры и повествовательные ходы. Это основное новшество. Но появляется еще один эффект – ориентация на слушателя. Представители поколения крестьянских «отцов» почти никогда не спрашивали о причинах моего интереса к их семейным историям. Им было довольно того, что их выслушивают, расспрашивают, сочувствуют, интересуются. Несмотря на то что я при знакомстве представлялся, что называется, по всей форме, упоминая о своей научной профессии, крестьянские «отцы» пропускали это мимо ушей. Они были совершенно равнодушны к неведомой им системе профессионально-статусных координат – для «отцов» я был просто интересующимся незнакомцем. А вот крестьянские «дети» с самого начала учитывали и неплохо понимали мой специальный исследовательский интерес. И инстинктивно подстраивались к ситуации, порой дискурсивно «важничая», нагоняя на себя деланную серьезность. Отсюда и новые обертоны в разговоре. Бороться с этим было неразумно – я страшно опасался какого бы то ни было программирования, наседания, выколачивания из рассказчиков «сведений». Мне желанна была неприхотливость, простота и естественная связанность жизненных сцеплений. Добраться до подобной дискурсивной «чистоты» можно было только одним способом – приучить себя к рассказчикам. Стать их другом, помощником в делах, советчиком, посредником в общении с местными властями. Не стесняться участвовать в их праздничных застольях, систематически обмениваться подарками, посильно нянчить внучат, помогать детям. Именно поэтому наши экспедиционные сроки измерялись не временными наездами в деревню, а несколькими годами. Такого рода тактика, поначалу обременительная в силу ее заведомой выстроенности, со временем аннигилировалась в атмосферу дружеской раскрепощенности. Со времени разговоров с крестьянскими «детьми» прошло двадцать лет, и они сами стали полноценными «отцами». Но почти ежегодно мы навещаем их, живем в их домах, посещаем могилы родни, следим за судьбами их детей, как правило, покидающих родовые отцовские гнезда. Далее – дискурс «сетевого обзора» жизненных кругов Михаила Голуба.
БЛИЖНИЙ КРУГ
Ближний круг – это близость во всем. Если поросенка зарезали, то едим его вместе. Если я попал в больницу, то лишняя рыбина, лишний кусок мяса – эти люди мне все это несут и меня проведывают. Вот что главное. И эти люди взаимозаменяемы. Они все мне близкие, одинаково. «Один за всех и все за одного» – в полном смысле этого слова. Могу про каждого рассказать.
Сергей Григорьевич Голуб, старший брат
Вот старший брат, Сергей Григорьевич. За неимением отца мы в нашем клане обязаны подчиняться старшему брату. Даже если он кое-где и не прав. Если он не прав, я могу высказать ему свое мнение, а потом уже со средним братом мы добиваемся истины, рассуждаем, кто из нас прав. Но у нас так заведено – Сережа есть Сережа! Сережа сказал: «Едем на 9 Мая в станицу Славинскую на кладбище, к предкам!» И это равносильно приказу по клану. И обжалованию этот приказ не подлежит. Хотя я и могу высказать свое мнение, не согласиться с Сергеем, сослаться на болезнь.
Иван Григорьевич Голуб, средний брат
Иван Григорьевич, средний брат, – он является связующим звеном между мной и Сергеем, старшим братом. Почему? А потому, что Сережа прожил неудачную жизнь. У него третья жена, и он относится к детям, к внукам со «второй позиции». Ну, как-то прохладно. Пойми, у него есть две свои дочери, но они выросли без него, он их не касался. Он не участвовал в их воспитании, только алименты платил. У второй его жены были свои дети, уже большие, две девочки. У третьей жены вообще нет детей, и он живет с ней уже лет пятнадцать-шестнадцать. И у него, у Сергея, нету тяги к детям, открытости и любви к детям. А средний брат, Иван, прошел все. Он женился еще до армии. Потому что мать была больная. И у него дети появились первее, чем у самого старшего брата. И у него у первого внуки появились. Его внук уже заканчивает институт. Я, знаешь, Сергея никогда не называл «Григорьевич»[38]. Никогда! Хотя по положению его я иногда и мог бы его так называть. Скажем, в обществе незнакомых людей я бы мог не просто сказать ему: «Привет, братишка!», а сказать: «Григорьевич, здравствуй!» Я ему всегда говорю: «Сережа». А Ванька до такой степени в авторитет вошел, что я даже на работе говорю про него: «Хлопцы, а где Григорьевич». И люди, которые глядят со стороны, всегда думают, что Ванька старшее, чем Сергей. Почетней. И эту репутацию он себе как раз и обеспечил тем, что он прочнее в жизнь врос, чем Сергей. Он раньше в жизнь врос, чем Серега. Он более ветвистые отростки в жизнь пустил. А Сергей получается вроде как одиночка. Изолированный. Хотя по его старшинству мы
