Я поворачиваюсь и смотрю на остальных пассажиров. Они сидят и смотрят на меня, и я слышу их тяжкие вздохи. Я чувствую, что краснею. По какой-то причине они куда-то торопятся, но я не знаю, чем со своей стороны могу им помочь.
– Почему вы ее не пропускаете? – выкрикивает кто-то. – Вы же видите, что это пожилая женщина.
Водитель шумно вздыхает и разрешает мне пройти в автобус и сесть. И перед тем, как наш автобус присоединяется к потоку машин, я вижу в окно какого-то человека на тротуаре, отдирающего пластиковую крышечку от пачки таких маленьких палочек, которые не похожи на свистки. Эти палочки можно зажечь. Он открывает пачку и кусает вначале коробку, а затем ее содержимое, частички табака прилипают к его зубам. Выражение его лица похоже на страшную улыбку, и, кусая, он смотрит на меня, а его резкие движения вызывают у меня ужас. Я вспоминаю, как другой человек бежал вниз по холму за своей шляпой, а отец велел мне на него не таращиться. Неожиданно мне становится страшно одиноко, мне хочется, чтобы рядом со мной кто-то был. Кто угодно. Легче я начинаю себя чувствовать, только когда автобус двигается с места.
Мы проезжаем мимо парка и дома Элизабет. Мимо акации с ее крупными молочными цветами. Ну, вот снова. То же воспоминание из школьных лет. Я не уверена, что это из Библии. Больше ничего я вспомнить не могу. На каждой остановке автобус трясет, и мне кажется, будто мои кости превратились в желе. На сиденье рядом со мной лежит газета, и я держусь за ее краешек и перебираю страницы. В такую газету можно поместить объявление, и для этого достаточно просто пойти в редакцию и попросить, чтобы они его напечатали. Я улыбаюсь и начинаю вслух читать вывески на магазинах и называть уличные знаки. На улице начинает моросить. Крошечные капельки дождя внезапно появляются на окнах автобуса, подобно зубной пасте на зеркале. На остановке выходит пожилая пара, и во мне внезапно просыпается тоска по Патрику. Он всегда держал меня за руку, когда мы садились в автобус. Всего несколько мгновений, пока мы входили в автобус и выходили из него. Потом он, конечно, отпускал мою руку, и мы садились или стояли рядом. Он точно так же поступал и в толпе – протягивал руку и старался нащупать мою ладонь. Как же мне этого сейчас не хватает.
Я слишком поздно замечаю нужное мне здание. К тому моменту, когда я встаю и нажимаю кнопку, мы уже проехали еще две остановки, и мне приходится идти назад пешком. Редакция «Эха» выглядит практически так же, как во времена моего детства. Я вспоминаю фотографии. Очень яркие и красивые. Очень современные. И приятные. Не то что нынешние здания, которые теперь строят.
Внутри редакции за конторкой сидит женщина, у нее пухлые щеки, как у ребенка. Когда она улыбается, они начинают напоминать шарики.
– Чем могу быть вам полезна? – спрашивает она, и у меня возникает впечатление, что она пропустила какое-то слово в конце предложения. Возможно, она хотела сказать «дорогая» или «уважаемая», но по не известной мне причине передумала.
Мы смотрим друг на друга, и я пытаюсь вспомнить, что собиралась сказать. Но у меня в голове вертится одно и то же слово – «ребенок». Я беру почтовую открытку из коробки. На ней изображен котенок на грядке настурций. Элизабет она должна понравиться.
– Это по поводу конкурса? – Женщина немного наклоняется, и ее руки исчезают из моего поля зрения; я слышу, как она перебирает какие-то бумаги под столом. – Думаю, что все победители нынешнего месяца уже были оповещены. Извините. Но не считайте себя проигравшей. Просто сделайте еще одну попытку в следующем месяце. Еще не все потеряно!
– Потеряно, – повторяю я за ней и кладу открытку на конторку. – Я потеряла Элизабет.
Мгновение она молчит, потом выпрямляется и говорит:
– Э-э-э, вы, наверное, хотели поместить объявление?
Мне снова становится легко дышать.
– Да. Да, именно. Я хотела поместить объявление.
– Я дам вам бланк. Ох уж эти кошки, какие они несносные, правда?
Я киваю, но мне кажется, что я пропустила какую-то часть разговора. Я киваю, но мне очень нравятся кошки, и меня удивляет, что эта женщина что-то против них имеет.
– Я помню, когда моя тетушка потеряла своего Оскара. Она просто рассудка лишилась. Его не могли найти несколько недель. И в конце концов обнаружили в кабинке для переодевания на пляже. Вы не просили соседей, чтобы они заглянули к себе в сараи?
Я удивленно смотрю на женщину. Не могу представить, чтобы Элизабет можно было отыскать в сарае. Но, возможно, все-таки стоит попробовать. Может быть, только такая идея мне представляется странной. Я беру ручку и пишу: «Кабинка для переодеваний на пляже». Женщина передает мне бланк с множеством разных пустых квадратиков и пробелов. Я смотрю на него, и, видимо, проходит достаточно много времени, потому что служащая наклоняется ко мне.
– Пишите что можете, а я вам помогу, если у вас возникнут затруднения.
– Хорошо, – отвечаю я, поднимаю ручку и подношу ее к бланку так, словно это не ручка, а волшебная палочка и она сама сможет все написать за меня.
– В нашей стране все любят животных. И такое отношение лично у меня вызывает гордость. Вот в Турции, например, совсем не так. Мой брат там жил, и вы не можете поверить, сколько голодных и тощих кошек там бродит по улицам, и никто не обращает на них никакого внимания.
Я смотрю на нее, а потом снова на бланк. Я написала на нем, сама не знаю зачем, слово «Турция». Я вычеркиваю его.
– Позвольте я помогу вам, – говорит женщина, резким движением берет у меня бумагу и всем телом наваливается на конторку.
Она спрашивает, когда и где я в последний раз видела Элизабет. Я не могу ответить точно. Я просматриваю свои записи и нахожу свое имя, адрес и номер телефона. Я отдаю их ей на тот случай, если они вдруг понадобятся. Она спрашивает, какой расцветки была Элизабет, вопрос меня немного удивляет, но я отвечаю, что, наверное, темный или темно-каштановой. Она спрашивает, был ли у Элизабет ошейник. Вопрос мне кажется очень странным. Я смотрю на свои заметки, но не могу найти ответа. Но я обнаруживаю свое имя, адрес и номер телефона и передаю их ей.
– Значит, это информация о вас самой, – говорит она и записывает. – Спасибо. Я сохраню ее. Видите, я все записала. Был ли у Элизабет микрочип?
Я не поняла последнее слово и пожимаю плечами.
– Тогда оставим это. Ничего страшного. Гм… пока очень мало подробностей, и какой смысл вставлять ее имя, если у нее не было ошейника? Ведь она вряд ли сможет назвать свое имя?
– Не сможет, – отвечаю я, смеясь, но смысл ее шутки до меня почему-то не доходит.
– Ну, что ж, прочтите то, что у нас получилось.
Я смотрю на бланк. Передо мной странная смесь слов и линий, и я не понимаю, что мне нужно прочесть. Но вверху стоит заголовок. «Пропала кошка».
– Мне нужно не это, – говорю я. – Мне нужно не это слово.
Я приставляю палец к заголовку, как будто хочу стереть его со страницы.
Женщина ждет, пока я уберу палец, затем читает.
– «Кошка»? Но я бы очень вам рекомендовала упомянуть об этом именно в заголовке. Больше мы нигде в тексте не упоминаем о кошке.
– Вот как? Все равно, я думаю, что слово «кошка» неправильное.
Она вычеркивает слово «кошка».
– Как хотите.
– И тут должна также стоять ее фамилия. Маркхэм. Элизабет Маркхэм.
На лице женщины появляется какое-то странное выражение, одна ее толстая щека вдруг морщится, но она записывает фамилию в бланк.
– Ах, поняла, она стала для вас частью семьи? Минутку, – она внезапно поднимает голову и закрывает бланк обеими руками. – Мы ведь разыскиваем кошку?
– Кошку? – Я забыла, что значит это слово. – Мне кажется, что это не совсем правильное слово. Кошку? Нет, думаю, что нет.
– Ой, извините, дорогая. Элизабет Маркхэм. Это ведь человек, не так ли? Вы, наверное, подумали, что я совсем свихнулась… Верно. Давайте начнем сначала.
Она берет новый листок бумаги и что-то в него записывает, а я показываю ей свой номер телефона.
