— И вы сочли необходимой эту казнь, господин великий канцлер?
— Поскольку преступление было велико, я счел должным потребовать быстрого правосудия.
— Может быть, вы правы… со своей точки зрения.
— С моей точки зрения, сир?
— Да, великого канцлера, то есть верховного судьи; но с моей точки зрения…
Наполеон остановился.
— Да, сир, — сказал Камбасерес настойчиво, желая проникнуть в мысли Наполеона.
— Так вот, лично с моей точки зрения, — продолжал император, — то есть с политической точки зрения, я действовал бы иначе.
— Сир…
— Я говорю, что я, а не вы, мой дорогой Камбасерес.
— То есть ваше величество помиловали бы их?
— Всех сообщников: они подчинялись приказам сверху.
— А Мале?
— Мале — другое дело: я запер бы его в Шарантоне, ибо он сумасшедший!
— Таким образом полковника Рабба и капрала Рато…
— … завтра утром освободят, мой дорогой Камбасерес! Пусть знают, что я вернулся в Париж!
Потом фамильярным тоном, каким Наполеон обращался только к очень близким людям, он сказал:
— Доброй ночи, мой дорогой великий канцлер. До встречи завтра, на Государственном совете!
И, возвращаясь к себе, он прошептал:
— Лагори, Лагори… бывший адъютант Моро! Я не удивлюсь, если Моро крейсирует перед Гавром с английским флотом.
Он ошибся всего лишь на год: на следующий год Моро уехал из Америки, и под Дрезденом ему оторвало обе ноги французским пушечным ядром!
Первого мая 1813 года, как он и обещал своим маршалам, покидая Сморгонь, император стоял уже на равнине под Люценом во главе трехсоттысячной армии.
У него было бы пятьсот тысяч, если бы его не оставила Пруссия, а Австрия не готова была его предать.
Поэтому то была не его вина, не вина Франции, что он собрал на двести тысяч человек меньше, чем обещал.
Двадцать девятого апреля раздались первые пушечные залпы.
Второго мая победа под Люценом принесла успех Наполеону и сделала его хозяином всего левого берега Эльбы, от Богемии до Гамбурга!
XVIII
ПУТЬ В ИЗГНАНИЕ
В субботу 23 сентября 1815 года большое судно с английским флагом на корме и адмиральским вымпелом на грот-мачте пересекло линию экватора; оно направлялось из Европы и, если судить по направлению, шло к Южной Америке или в Индию.
Это был день «большой бороды», как говорят англичане, а поэтому на борту был праздник.
Этот ритуал, праздник Нептуна, суть которого на всех флотах одна и различается только по форме, — при подобных обстоятельствах непреложен для любого корабля цивилизованной нации.
Как всегда в таких случаях, на борту английского корабля командование было передано экипажу, единодушно вручившему его самому старому матросу, и тот, вооружившись трезубцем, прицепив длинную бороду и украсив голову короной из позолоченной бумаги, восседал на троне, установленном возле грот-мачты.
Его величество подзывал к себе тех, кто впервые пересекал экватор, приказывал намазать им лицо смолой, провести по щекам и подбородку огромной жестяной бритвой и, когда они были таким образом «обриты», по его приказу на них опрокидывалась огромная пивная бочка, подобная знаменитой гейдельбергской бочке, и на голову посвящаемого выливался поток соленой воды.
Этим процедура заканчивалась, и пассажир, офицер или матрос, прошедший через нее, мог сушиться под солнцем экватора, в то время как секретарь бога Нептуна выдавал ему грамоту, свидетельствующую о том, что он заплатил за переход положенную дань.
Во время этой церемонии на палубе появился вдруг французский офицер и, подойдя к богу Нептуну, сказал на довольно хорошем английском языке:
— Ваше величество, вот сто золотых монет — их посылает император Наполеон.
— Император Наполеон? — сказал бог. — Я такого не знаю. Знаю только генерала Бонапарта.
— Хорошо, пусть так! — сказал офицер, улыбаясь. — Я все время забываю, что генерал Бонапарт десять лет был императором; итак, повторяю, ваше величество: вот сто наполеондоров, присланных от имени генерала Бонапарта.
— Тогда другое дело! — сказал бог, протягивая свою широкую руку.
Но тут белая, тонкая, аристократическая рука протянулась между рукой французского офицера и рукой английского матроса, взяла сто наполеондоров со словами:
— Дайте мне этот кошелек, генерал: я полагаю, будет разумнее раздать их только сегодня вечером.
Бог Нептун заворчал в свою тростниковую бороду, но подчинился, и церемония «большой бороды» должна была продолжиться, как вдруг один матрос закричал:
— Эй! Там, за кормой, акула!
— На акулу! На акулу! — закричали все матросы.
Бог Нептун, всеми покинутый, оставил свой трон и пошел, как и другие, посмотреть, что происходит на корме.
С разрешения адмирала (ибо вымпел на грот-мачте говорил о присутствии на судне адмирала) матросы собрались на корме — на месте, предназначенном только для высших офицеров.
Один из матросов насадил кусок сала на огромный крючок, прикрепленный к железной цепи, затем забросил эту цепь в море.
Громадная акула, чей спинной плавник скользил по поверхности воды, быстро нырнула, и через несколько секунд матросы увидели, как цепь, одним концом закрепленная на палубе, стала дергаться и натягиваться в различных направлениях. Звенья цепи скрипели, скользя по корпусу судна, — казалось, что она вот-вот лопнет.
Наконец рывки стали мало-помалу затихать и все увидели что-то белое, бьющееся на конце сильно натянутой цепи: это было брюхо агонизирующей акулы.
Тогда раздались громкие крики всего экипажа — крики торжества, еще более громкие, чем радостные возгласы, что слышались в самые кульминационные минуты праздника Нептуна.
И при этих возгласах по лестнице, выходящей на корму, поднялся человек, прежде на палубе не появлявшийся.
На голове у него была небольшая обычная шляпа, одет он был в зеленый мундир гвардейских егерей, на котором, прикрепленные к Железной Короне, блестели орден Почетного легиона и простой кавалерский крест. Следом за ним поднялись генерал, передавший сто наполеондоров, и еще один человек лет сорока пяти — пятидесяти, в форме офицера французского морского флота.
Это был Наполеон; следовавший за ним генерал был Монтолон, а офицер во французской морской форме — Лас-Каз.
Они находились на борту «Нортумберленда», на котором держал свой флаг адмирал Кокберн; корабль шел на остров Святой Елены; всем матросам, офицерам и даже адмиралу было приказано называть Наполеона только генералом Бонапартом; плавание началось 7 августа — таким образом, исполнилось сорок семь дней с тех пор, как судно вышло с плимутского рейда.
