Государство выделяло средств достаточно, чтобы вместо тюрьмы содержать первоклассный отель.
Однако тюремная еда была такова, что здоровью даже самых выносливых узников наносился непоправимый вред. То же самое можно было сказать и об остальных товарах, поставляемых для тюремных нужд.
— Вы знаете, что произошло? — хрипло повторил Портер. — Сегодня поступили предложения. Цены невероятные. Я изучил соответствующие рыночные статьи и решил вернуть предложения обратно, туда, откуда они пришли, и потребовать реалистичных цен. Меня проигнорировали. Но это ещё не всё. Контракт получил вовсе не тот, кто предложил самую низкую цену. Этот другой получил сведения о цифрах, предоставленных его конкурентом и выставил свою цену — на один цент ниже. Это значит, что налогоплательщиков без зазрения совести ограбили на тысячи и тысячи долларов только на одном этом контракте. А из того, что какой-нибудь бедняга, сидящий здесь за решёткой по обвинению в присвоении жалких пяти тысяч, из которых на самом деле даже цента не увидел, устраивают целый спектакль! Вам известно что-либо о подобных вещах, Эл?
Портеру, по-видимому, было невдомёк, почему его огорчение не произвело на меня должного впечатления.
— Ещё бы, Билл. Вот, глотните-ка для успокоения. — Я налил ему бокал чудесного старого бургундского. — Ну как, отличное? Оно досталось мне после моего предшественника, а тому — от того парня, что получил нынешний контракт на поставку бобов. Так что от этих махинаций и нам теперь будет что-нибудь перепадать!
Портер оттолкнул бокал.
— Вы хотите сказать, Эл, что будете смотреть сквозь пальцы на подобные преступления? Да ведь те, кто отбывает здесь пожизненное заключение, — просто ангелы небесные по сравнению с этими разбойниками с большой дороги!
— Билл, не тратьте зря нервы. Будете ли вы кипеть, будете ли закрывать глаза — всё одно. Да легче сокрушить эти каменные стены голыми руками, чем пытаться управиться с коррупцией. Ну чего вы добьётесь вашими протестами? Практика законной кражи у государства существовала здесь задолго до вашего появления, и сколько бы мы ни тýжились, таковой и останется, вот и все дела.
— Тогда мне лучше убраться из кабинета кастеляна. Завтра подам прошение об отставке.
Портер встал, собираясь уходить. Он был в таком состоянии, что легко мог натворить дел себе же во вред. Мне совсем не улыбалась мысль о том, что утончённый и аристократичный Билл может угодить в отвратительную одиночную камеру. И ещё меньше мне понравилось бы зрелище Портера, привязанного к лохани и избитого до полусмерти.
— Сядьте, Билл, и не валяйте дурака. Послушайте умного совета. — Я схватил его за руку и притащил обратно. — Правительство прекрасно знает об этих махинациях и ничего не имеет против. Наоборот, всячески поощряет. Ведь это же всё крупные шишки. Они — столпы общества.
Портер взирал на меня с отвращением.
— Что вы собираетесь делать? — спросил я.
— Пойду к начальству и расскажу, что я не вор, хоть я и заключённый. Я не позволю им подписывать эти позорные договоры. Скажу, чтобы нашли себе другого секретаря.
— А на следующий день угодите обратно в мерзкую клетку, а ещё через неделю попадёте в карцер по сфабрикованному обвинению. А потом вас растерзают, как Айру Маралатта. Вот куда вас заведёт ваша неуёмная честность.
По красивому лицу Билла прошла тень. Он брезгливо поджал губы.
— Не дай Господь. Со мной тогда будет покончено.
Он встал. В нём вновь проснулась та пантера, которая уже однажды вцепилась в глотку испанскому дону. Он потряс кулаками:
— Да я им шеи посворачиваю. Надо же — так меня использовать!..
— Билл, вы же никто — для всех, кроме себя самого. Если вы вздумаете протестовать, то считайте, с вами покончено. Будущего у вас не будет. Ведь вы пытаетесь бороться с самыми большими подонками в стране. Они вас пережуют, выплюнут и даже не заметят этого.
Портер сидел и молчал — словно нежданный мороз сковал его. Пробило девять часов — сигнал тушить свет. Билл нервно дёрнулся к двери, но потом вернулся и горько засмеялся:
— Испугался, что не смогу войти обратно в кабинет моего начальства. Забыл, что у меня есть право находиться за его пределами до полуночи.
— Войти? Подумаешь, какие пустяки. Вот выйти отсюда — это, скажу вам, проблема похлеще!
Он кивнул.
— Да, мы заперты здесь — и наши тела, и души.
Он схватил бокал со взяточническим вином, секунду подержал его против света и осушил одним глотком.
На том бунт и закончился. Воцарилась пульсирующая, звенящая тишина — и в этой тишине перекликались наши мысли — напрямую, из мозга в мозг. Портер, по-видимому, был удручён своим поражением. Радость, которую он испытывал при своём «продвижении» по служебной лестнице, иссякла. Он ещё больше, чем всегда, замкнулся в себе.
— Какую ужасную изоляцию влечёт за собой жизнь в тюрьме, — сказал он, прерывая гнетущую тишину. — Мы позабыты теми друзьями, что остались на свободе, и нами злоупотребляют друзья, которых мы приобрели в заключении…
Я знал, что у Портера были жена и ребёнок. Но не знал, что после нашего расставания в Техасе он отправился к себе домой и нашёл свою жену при смерти. Не знал я и того, что те 3000 долларов подарили ему известную независимость в эти последние, печальные месяцы его жизни перед судом и заключением.
Несмотря на всю нашу дружескую близость в тюрьме, Портер ни единым словом не упомянул о своих семейных делах. Ни разу не заговорил о своём ребёнке, хотя думал о нём всё время. Через наши с Билли руки прошли многочисленные письма к малютке Маргарет. Только один-единственный раз у Портера вырвалось слово. Это случилось тогда, когда был отвергнут его рассказ. Портер признался, что горько разочарован, ведь ему хотелось послать подарок «своему маленькому другу».
— А может, те, кто на воле, вовсе и не забыли про нас, — возразил я.
— Забыт или презираем — какая разница? У меня было много друзей, могущественных друзей. Они могли бы добиться помилования для меня. — Он глянул на меня с тревожной подозрительностью: — Эл, вы считаете меня виновным?
— Нет. Билл, я в любое время доверил бы вам все свои сбережения.
— Спасибо. Значит, хотя бы один друг у меня есть. Вообще-то я рад, что они оставили меня одного. Не хочу никому быть обязанным. Я сам хозяин своей судьбы. Если я сам нашёл дорогу сюда, то и выйду отсюда тоже сам. Не буду ни у кого в долгу.
Сейчас многие из этих упомянутых друзей кичатся тем, что якобы помогли О. Генри, когда он был Портером, заключённым каторжной тюрьмы. Но если кто из них и интересовался судьбой Билла, то самому Биллу об этом ничего не было известно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
