Читаем без скачивания Окаянный груз - Владислав Русанов

Оставшиеся у телеги наблюдали, как гусар заехал на пустынное подворье, наклонившись с седла, заглянул в приоткрытые двери конюшни, постучал по ставню.

Стучать пришлось не единожды. По всей видимости, шинок не пользовался успехом у проезжающих, и его хозяин основательно забросил дело.

Он появился на пороге, зевая и потирая грудь через полотняную рубаху.

Крепкий мужик. Такого в конницу не возьмут – больно трудно коня подобрать, чтоб его тяжесть выносить. Телосложением шинкарь больше всего походил на карузлика, если бы не был вдвое выше самого рослого подгорного жителя.

Шинкарь выслушал Хмыза, и его лицо, заросшее курчавой рыжеватой бородой, озарилось добродушной улыбкой. Великан с достоинством поклонился и сделал жест рукой, который испокон веков у всех народов означает – заходите, гости дорогие.

Гусар замахал шапкой – давайте, мол, подъезжайте.

Телегу закатили под навес, но коней решили пока не выпрягать. Мало ли как дело сложится? Может, еще удирать придется сломя голову.

Пока что все выходило сикось-накось.

Три дня, как уехал и исчез предводитель – пан Войцек Шпара. Куда запропастился? Кто знает?

Два дня, как отправились его искать самые боевитые из отрядников во главе с порубежниками – Хватаном и Граем. Пока что тоже ни слуху ни духу. Вернутся ли? А может, уже и в живых нет никого?

Сторожить телегу, а ее никогда не оставляли без присмотра, памятуя о ценности груза, выпало Ендреку и Мироладу. Бойцы что из одного, что из другого – так себе, но тревогу поднять в случае чего успеют.

Надо значит надо. Ендрек не слишком расстроился из-за того, что не попадает с ходу в шинок. Было бы из-за чего расстраиваться!

Когда все спешились, расседлали коней и привязали их неподалеку к покосившейся коновязи под соломенным навесом, медикус запрыгнул в телегу и с удовольствием вытянул ноги. Все-таки езда с рассвета до заката не для него. Пускай никто никуда не торопится, с большим трудом поприще в день минуют, а все едино – не подарок. Поначалу Ендрек и ноги растирал, и синяки набивал на ягодицах (это он по-ученому выразился, как студиозусу Руттердахской академии положено, а другой бы прямо сказал – «на заднице»). Теперь оставалась лишь ощущение ломоты в спине и усталость в мышцах бедра до боли, до дрожи в коленях, если с дневкой решали повременить или вовсе от нее отказывались.

Миролад, похоже, разделял мнение Ендрека о верховой езде. Вот фехтованию бывший торговец, поставивший в берестянский полк пана Симона Вочапа прелое сено, учился истово, изводил Хватана и Грая просьбами показать новое движение, разъяснить правила удара или защиты. А к коням он относился более-менее сдержанно. Ухаживал, как и все, но любить не любил. Поэтому и выходило у него в седле едва ли не хуже, чем у Ендрека.

– Подвинься, студиозус… – Миролад захватил полную охапку сена, вознамерившись сделать как можно мягче свое ложе у окованной сталью стенки сундука.

– Отлезь, Мироед, – отмахнулся Ендрек и крикнул вслед входящим под крышу шинка товарищам: – Пан Гредзик! Палец перевязать забыл!!!

Ранка, оставшаяся около ногтя пана Цвика, уже почти его не беспокоила, но студиозус все же порекомендовал днем, во время езды, держать палец под лучами солнца. Он хорошо помнил лекцию одного из приглашенных в Руттердах профессоров, маленького, румяного, кругленького, как лесной орех, старичка с чудным именем Климентиус Бенедикт. Известный во всех северных королевствах лекарь рекомендовал не скрывать заживающие раны от солнечного света, а, напротив, всячески стараться «пропекать» швы и шрамы. По многолетним наблюдениям мессира Климентиуса, сие весьма способствовало срастанию тканей и препятствовало нагноениям. Вот Ендрек и решил, коль нет под рукой снадобий, мазей и настоев лекарственных трав, пускай солнышко постарается, полечит пана Цвика. Тем не менее на стоянке медикус всегда заматывал палец пана Гредзика тряпицей. Сперва он стирал ее всякий раз, отмывая засохшую сукровицу. После, когда кожа срослась, перестал. А заматывал лишь для того, чтоб шляхтич не разбередил рану, оставшуюся после ногтоеды.

Миролад Мироед побурчал немного себе под нос и устроился ближе к передку телеги. Задрал ноги на бортик и, закинув руки за голову, почти сразу захрапел.

Пан Гредзик подошел, недовольно морщась. Почему-то он считал, что крики и ругань, извергавшиеся из него полноводным потоком в то время, как студиозус резал палец, неким образом унизили его, показали малодушие и слабость. Вот поэтому пан Цвик не любил напоминаний о ногтоеде и ждал, не мог дождаться полного исцеления. Поэтому, с одной стороны, он терпел перевязки и назойливые приставания медикуса, а с другой – воспринимал их как напоминание о давнишнем унижении и всяк раз скрежетал зубами.

Закончив с перевязкой, Ендрек в очередной раз напомнил пану Гредзику о необходимости беречь руку и, не слушая его едкое шипение, запрыгнул на телегу.

Ну наконец-то!

Пан Гредзик, шевеля пальцем в слишком тугой повязке – отплатил-таки студиозус за ругань, – вернулся в шинок.

Здесь уже топилась печь. По-черному, к слову сказать, топилась и довольно немилосердно коптила. Великан хозяин метался между единственным столом и стойкой, за которой виднелась приоткрытая ляда погреба. Как он умудрялся не переворачивать лавки, не бить посуду, цепляя локтями? Господь знает. Может, привык? Видать, не первый год шинкарствует. А на первый взгляд мужику за сороковник перевалило. Жены, детей не видать. Даже прислуги нет…

Гредзик прошел к столу, сел подальше от пана Стадзика, общество которого весьма недолюбливал. Получилось, что напротив него оказался Хмыз, а по правую руку Квирын.

Посреди стола уже красовалось блюдо с нарезанным толстыми ломтями салом. Хорошее сало, в полторы ладони толщиной, с пятью полосками-прорезями. Опытный хозяин умеет сам добиться прорези в нужном месте. Просто дней десять-двенадцать дают свинье корму втрое меньше обычного. Лишь бы с голодухи ноги не протянула. У голодной хрюшки сало не нарастает. Не с чего. Вот и образуется мясная прослойка. Через месяц можно еще одну делать, потом еще… Одна беда – ох и орут с голода свиньи по селам и застянкам! Непривычному человеку от жалости обрыдаться недолго. Зато какое сало после вкусное! И соленое, и подкопченное на вишневых и сливовых веточках. Рядом на плетеном блюде лежал ржаной хлеб. Ароматный, с хрустящей корочкой. А чтоб хлеб с салом пошустрее проскакивал в глотки – можно подумать, у изголодавшихся путников что-то между зубами застрянет, – приготовлены были несколько круглых, гладкобоких, очищенных от желто-коричневой шелухи луковиц.

Когда Гредзик усаживался, разглаживая сзади полы жупана, дабы не замялись, шинкарь как раз ставил на стол глиняный кувшин, от которого остро пахло горелкой. Да не простой. Не иначе как на смородине и крыжовнике настоянной.

Пан Юржик, раздувая ноздри, с наслаждением втянул воздух. Поцокал языком:

– Ну, Лекса, удружил так удружил! Умелец!

– Да я что, вельможный пан. Я завсегда… того-этого… ежели надо… – смущенно пробормотал великан и, кажется, зарделся.

– Нет уж, не скромничай! – Бутля составил рядком пузатые чарки, одним движением разлил горелку. – Мастера сразу видать! Выпей с нами!

– Не откажусь. – Лекса переступил с ноги на ногу. Взял протянутую Хмызом чарку.

– А я не буду! – запротестовал пан Гредзик.

– Это дело добровольное, – пожал плечами Юржик. – Хотя в народе говорят: кто с нами не пьет – либо хворый, либо подлюка.

– Ну, знаешь, пан Юржик! – Цвик сжал кулаки, но потом махнул рукой. – Я ж вас не принуждаю сидеть ни в одном глазу. Пейте, гуляйте. Кто-то один должен же остаться пьянь по углам растаскивать…

– Все равно. Не наш ты человек, коли с нами не пьешь, – твердо сказал Юржик, а пан Стадзик, уставший вертеть чарку в длинных пальцах, какие пристали скорее шпильману, чем рубаке-шляхтичу, несколько раз кивнул.

– Ну, вздрогнули, односумы! – подвел итог Хмыз.

За исключением убежденного трезвенника Гредзика, все выпили. Квирын с азартом вонзил зубы в луковицу. Сморщился, утер рукавом проступившие слезы:

– Ох и злой у тебя лучок!

– Ну так… – непонятно взмахнул ладонью шинкарь. Мол, знамо дело, на том стоим. Яснее выразиться ему было трудновато. Зубы упорно пережевывали здоровый, в пол-ладони, не меньше, кусок сала.

Стадзик занюхивал хлебной горбушкой и блаженно щурился.

– Не худо бы и повторить, – крякнул Хмыз.

– Легко! – отозвался Юржик, хватаясь за кувшин.

– Ох, так… Обождите малехо… того-этого… сейчас каша со шкварками будет! С гусиными… того-этого! – вскинулся хозяин.

– Не уйдут шкварки, чай без перьев уже! – беспечно улыбнулся пан Бутля, разливая по второй.

– Студиозусу с Мироедом отнесли бы, – заметил Гредзик, закидывая в рот очередной ломоть сала. – А то сами пьют…