будут здесь работать. И получать за это свое, отдельное от вас жалованье.
Атаманы заворчали. Мои слова били в основание их патриархального мира.
— Негоже это, — покачал головой Зимин. — Баба должна дома сидеть, за хозяйством глядеть, а не на мануфактуре…
— А когда мужа убили и хозяйство разграбили, что ей делать? — жестко спросил я. — С сумой по миру идти? Я даю им возможность кормить своих детей. И, между прочим, — я обвел их взглядом, — женщина, у которой есть своя копейка, дважды подумает, прежде чем отпускать мужа на очередной бессмысленный бунт. Ради чего ей это?
Довод был циничным и действенным. Они замолчали, обдумывая.
— И главное, — решил я их добить. — С каждого аршина сукна, что здесь произведут, десятая деньга пойдет в вашу войсковую казну. Напрямую. Чем больше работают ваши женщины, тем богаче становится все Войско.
Я протянул Зимину договор. Это была авантюра. Я не знал, пойдут ли женщины работать, не взбунтуются ли мужики, не саботируют ли всю затею. Однако я ставил на здравый смысл и на то, что даже в самом косном укладе деньги в конечном итоге решают все.
Зимин долго смотрел на бумагу, потом на своих атаманов, в чьих глазах он не видел особого восторга. Они понимали, что я предлагаю им совершенно новую жизнь, где сабля уступает место станку, а набег — контракту. И здесь надо было отдать должное самому Зимину, который сам хозяйственник (единственный в свое время у Булавина) и вокруг себя собрал схожих по разумению казаков.
— А мастера-то где? — спросил он, все еще сомневаясь. — Кто баб-то наших учить будет?
— Мастера прибудут из Москвы. С Морозовских мануфактур. Первые два года будут работать бок о бок с вашими, а потом — уедут. И вы останетесь полными хозяевами.
Он медленно взял перо. Его подпись под договором была выбором между привычным гиблым прошлым и непонятным полным возможностей будущим. И он, скрепя сердце, этот выбор сделал. Спроектированная мной социальная машина была запущена.
В конце концов, эта неделя выжала меня досуха. Спал по четыре часа, питался на ходу — каждый день походил на хождение по минному полю, где любая ошибка грозила взорвать хрупкий мир. Зато, глядя на Черкасск в день отъезда, я точно знал: оно того стоило. Город жил! Вместо безделья и пьяной злобы его наполнил гул стройки, скрип телег и деловитая ругань десятников.
Зимин со своими людьми провожал меня до самого выезда. За эти дни он заметно вырос — не в росте, конечно, в осанке.
— Ну, Петр Алексеич, не поминай лихом, — сказал он, когда мои «Бурлаки» уже пыхтели паром, готовые к маршу. — Спасибо за науку.
— Наука хороша, когда от нее прок есть, Илья Матвеич, — ответил я. — Главное, чтобы вы теперь сами этот порядок удержали.
— Удержим, — веско кивнул он. — Теперь есть, ради чего стараться.
Я уже собирался отдать приказ трогаться, когда хмурый атаман Сизый, тот самый, что в первые дни смотрел на меня волком, вышел вперед.
— Погоди, генерал. Разговор есть.
Он остановился, подбирая слова, и было видно, что это дается ему нелегко.
— Машины твои… Они в продаже будут? Или это так, для государевой потехи?
Я внутренне усмехнулся. Вот он, момент истины. Прямой деловой вопрос.
— Смотря для чего, Матвей, — ответил я, решив не подыгрывать сразу. — Если бунтовать снова надумаете, то не продаются.
— Брось, — отмахнулся он. — Отбунтовались. Нам для дела надо. Вон, Зимин пашню поднимать хочет, мне — дорогу до Азова тянуть, лес возить. С такими механизмами мы за год больше сделаем, чем наши деды за всю жизнь. Какая цена?
Я выдержал паузу, глядя на их жадные, въедливые лица. Они хотели купить. И это меня немного приятно удивило.
— Цены пока нет, — честно сказал я. — Машина новая, ручной сборки. Сперва нужно в Игнатовском с моими мастерами все подсчитать. Дело это небыстрое.
— Хитришь, барон, — прищурился Сизый. — Прицениваешься. Хочешь понять, сколько с нас содрать можно.
— Я хочу понять, сколько она на самом деле стоит, чтобы не продешевить перед казной и не содрать с вас три шкуры, — парировал я. — Чтобы сделка была честной. А если вас сроки не устраивают, можете по старинке, лошадками. Лет за двадцать, думаю, дорогу осилите.
А чего? Я тоже торговаться умею. Преувеличил правда сроки, но, а чего он первый начал?
Сизый сплюнул, промолчал. Аргумент был железный.
— Мы подождем, — вмешался Зимин, кладя тяжелую руку на плечо своему нетерпеливому соратнику. — Дело того стоит. Только ты, Петр Алексеич, не затягивай. И учти, нам машины нужны будут попроще. Без брони этой, без бойниц. Нам пахать, а не воевать. Это ж дешевле должно выйти?
Вот она, хватка! Торгуется, оптимизирует расходы. Я не мог сдержать улыбки. Передо мной стояли первые в России аграрии-промышленники.
— Обязательно учтем. Гражданская версия будет дешевле, — пообещал я. — Как только расчеты будут готовы, пришлю к вам из Москвы людей Морозовых. С ними и будете договор заключать.
Я отдал команду. «Бурлаки» тронулись, оставляя за собой облако пара. Стоя на броне, я смотрел на удаляющийся город и группу казаков, долго еще глядевших нам вслед.
Победа? Несомненно. Однако, пока мы ехали по восстановленной дороге, меня не покидала тревожная мысль. Я запустил процесс, последствия которого сам не мог предвидеть до конца. Дал в руки этим жестоким и прагматичным людям, инструмент невероятной мощи. Сегодня они мои союзники — просто потому, что им это выгодно. А завтра? Что станется, когда Зимин, подняв на «Бурлаках» экономику Дона, станет слишком сильным и независимым? Что, если этот стальной плуг, который я им продам, они однажды перекуют на меч?
Я создал прецедент. Теперь каждый губернатор, помещик и промышленник захочет себе такую машину. Спрос на технологию мог скоро превысить мои возможности контроля.
Уезжая, я оставлял за спиной усмиренный край и сложную, саморазвивающуюся систему, полную как огромных возможностей, так и смертельных рисков. Бунт Булавина был подавлен. Правда своим вмешательством, возможно, я породил дракона куда страшнее — промышленная мощь в руках людей, для которых воля всегда стояла выше закона. Чтобы этого не произошло, нужно остальную империю поднять еще выше.
Глава 17
Дорога от Черкасска до Азова обернулась
