Гвиневере не нравилось, что Каэрлеон стоит чересчур близко к Северному Уэльсу, ее родине. Теперь там правил ее кузен: некогда мечтавший взять Гвиневеру в жены, он не уставал напоминать об этом нынешней своей супруге. Но выбора более утешительного у нее и не было. Гвиневера предпочла бы укрыться в монастыре, но из двух лучших обителей ближайшая — озерное святилище на Инис-Витрине — находилась в пределах Летней страны, а королева ни за что не оказалась бы под покровительством ее короля, Мельваса. Вторая обитель, в Эймсбери, во владениях самого Артура, охотно приютила бы королеву, однако не она ли скандально не сумела защитить предыдущую свою венценосную гостью? Призрак убиенной Моргаузы до сих пор тревожил тамошние стены.
Так что Мордред, превратив необходимость в удовольствие, выбрал Каэрлеон, где уже назначил встречи с королями западных и северных краев, с которыми еще не имел возможности побеседовать. Он сам сопроводил туда королеву, взошел вместе с нею на палубу в Инис-Витрине, и корабль взял курс к устью реки Иска на побережье Северна.
Плавание прошло спокойно: морскую гладь ничто не тревожило, дули легкие, благоуханные ветерки. В суматохе того безумного лета выдалась благословенная передышка. Королева и ее фрейлины держались особняком, однако утром и вечером в течение двухдневного путешествия Мордред навещал Гвиневеру, и они беседовали. В одну из таких встреч королева рассказала ему — кратко, не вдаваясь в подробности, — отчего она не склонна искать убежища у короля Мельваса. Выяснилось, что много лет назад, в горячке молодости, Мельвас силой и хитростью похитил королеву и увез ее на островок, затерянный среди трясин и топей Летней страны. Там Мерлин обнаружил ее при помощи магии и вовремя привел Бедуира на помощь. Позже Артур и Мельвас сразились в достопамятном поединке, король одержал победу, но Мельваса пощадил.
— После такого? — Мордред был настолько потрясен, что в кои-то веки забыл о сдержанности. — Я бы швырнул его к вашим ногам и убил его там — медленно.
— Чтобы все мужчины и женщины королевств более не сомневались в его вине и моем позоре?
Гвиневера говорила спокойно, но щеки ее заалели, и невозможно было понять, вызван ли румянец воспоминанием о пережитом унижении или горячностью юноши.
Мордред закусил губу. Он вспомнил, как однажды на сборе «молодых кельтов» Агравейн рассказывал нечто подобное, а он, Мордред, не поверил сводному брату. Значит, это правда; теперь ясно, на что ссылались Бедуир с Артуром на месте насилия над принцессой Элен. В памяти ожила картина: изувеченное тело девушки под разворошенным покрывалом сосновой хвои.
— Тогда позже, — хрипло отозвался он. — Но политика там или не политика, а я бы его в живых не оставил.
На этом Мордред распрощался. После его ухода королева долго сидела не двигаясь, глядя через поручни на сверкающую воду и на далекий, проплывающий мимо берег, где деревья походили на облака, а облака над ними — на высокие башни.
Устроив Гвиневеру со всеми удобствами в королевском дворце Каэрлеона, Мордред с головой ушел в нескончаемые переговоры с вождями и мелкими князьками, съехавшимися в крепость на встречу с ним. Чего он никак не ждал обнаружить — в отличие от Константина, герцога западных краев, отлично знавшего истинное положение дел, — так это недовольства и даже враждебного неприятия Артуровой политики. В далеких нагорьях романизация «серебряного века», столь милая сердцу Амброзия и Артура, никогда не находила отклика. Не только молодежь жаждала перемен; короли постарше тоже злились на то, что воспринимали как притеснения централизованной власти, сосредоточенной где-то в далеких низинах. Артур, пытаясь восстановить территориальную целостность римской Британии, перекроил союз королевств по образцу, который многим правителям показался устаревшим. Для этих недовольных Мордред, чужестранец из числа «молодых кельтов», стал тем самым желанным вождем, на которого все уповали. То, что Артур совсем недавно выступил против римского владычества в защиту кельтских земель, безусловно, снова изрядно расположило бы их в пользу верховного короля, однако Артур почитался погибшим, и становилось все более очевидно: в кельтских нагорьях возвращение его будет воспринято отнюдь не с восторгом.
Мордред действовал со всей доступной осторожностью, говорил мало, подсчитывал вставших под его знамя союзников и каждый вечер навещал королеву.
Грустно и трогательно было наблюдать, как оживлялась королева при виде гостя, как жадно засыпала его расспросами. Мордред охотно удовлетворял ее любопытство и обо всех государственных делах сообщал ей куда более подробно, нежели Артур, которому вечно недоставало времени. Гвиневера и не догадывалась, что собеседник просто-напросто использует любой предлог для того, чтобы ее увидеть, любое средство для того, чтобы продлить встречу, добиваясь, чтобы королева привыкала видеть в нем правителя и защитника. Она всего лишь думала, что Мордред пытается развлечь ее и утешить, и платила ему признательностью, а признательность в это смутное время неуверенности, горя и страха уже граничила с нежностью (как Мордред и надеялся), а там, глядишь, недалеко и до любви… Во всяком случае, когда Мордред подносил ее кисть к губам или, расхрабрившись, сочувственно накрывал ее руку своею, Гвиневера уже не отстранялась от его прикосновений с прежней поспешностью.
Что до Мордреда, новообретенная власть, стремительная смена событий, блестящее начало давно вынашиваемых замыслов, близость давно желанной, прелестной Гвиневеры увлекали его из одного прожитого дня в следующий на волне всесилия и могущества; сомнительно, чтобы на этом этапе он сумел бы повернуть вспять. В любви, как и во многом другом, приходит время, когда воля уступает и дает свободу желанию, и тогда даже Орфей, обернувшись вспять, не вынудит любовь исчезнуть. Мордреду уже довелось увидеть, пусть на краткий миг, истинную Гвиневеру — одинокую женщину, которая боится жизни. Любому сильному ветру дано подхватить этот листок и унести в безопасное пристанище. Он станет — нет, уже стал — для нее защитой. Он был достаточно проницателен, чтобы понять: Гвиневера это видит, — и не торопил событий. Он умел ждать.
Так шли дни, ветер по-прежнему закрывал кораблям выход в Узкое море, а Мордред и Гвиневера непрестанно наблюдали за дорогой и гаванью, высматривая гонца из Бретани. И он, и она ночами вглядывались в темноту и все думали, думали, а когда наконец засыпали, то видели во сне не друг друга, но Артура.
О герцоге Константине, что вынашивал черные замыслы в своем корнуэльском замке, они и вовсе не помышляли.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
