подмять под себя весь мир, толковал ему и почему отпустил его подобру-поздорову; почему ушла от него, Полипова, жена; почему, в конце концов, ему осторожно стали намекать, не желает ли, мол, он отправиться на покой.
— Спасибо за заботу, товарищи! — с улыбкой отговаривался он. — Я чувствую, что есть еще силы. На здоровье не жалуюсь…
— Человек, Петр Петрович, всегда переоценивает свои силы, — мягко говорили ему. — И закон предусматривает, что в шестьдесят лет…
— Он предусматривает, но ничего не определяет категорически.
Наконец ему прямо сказали, что пора уходить. Он, теперь растерянный, изо всех сил пытался как-то удержаться на поверхности:
— Товарищи! Дорогие товарищи! Да мало ли секретарей райкома в моем возрасте… Может быть, в другой район? Я в Шантаре действительно засиделся…
— И в нашей области, и повсюду в стране идет омоложение руководящих партийных кадров.
С трудом он добился, чтобы его порекомендовали хотя бы секретарем парторганизации колхоза или совхоза…
Потом он не понимал, почему через год коммунисты совхоза «Степной» не избрали его даже в партком. Не понимал, почему нынче весной директор другого совхоза, Малыгин, со злостью сказал ему:
— Не годами ты одряхлел, Петр Петрович, а умом. Кто сейчас так руководит людьми? Никого никогда не выслушаешь, кричишь на них…
— Это ты мне?! — аж задохнулся Полипов. — Мне, который тебя… вот с этой руки выкормил?
— Ты выкормил! — еще злее заговорил Малыгин, часто хворающий после фронтовых ранений человек. Невысокий ростом, с лицом, глубоко испаханным морщинами, он стоял среди только что засеянного кукурузой поля упрямо и крепко, и Полипову даже показалось, что, если толкнуть его, он даже не покачнется. — Не так выкармливают, если в это слово порядочный смысл вложить. Птицы вон выкармливают своих птенцов, а потом летать учат. Так Кружилин делал, хлестал, когда надо, когда за дело… Уму-разуму людей учил. А ты — не уму, а дурости и глупости!
— Спасибо, — желчно произнес Полипов. — Ладно, поглядим. Это поле ты засеял узкорядно. Поглядим, какие шишки на тебя за это повалятся.
— Ну и что ж? Зато с силосом будем. Будет чем зимой скот кормить.
— Значит, ты за отсталую агротехнику?
— Нет, я за передовую. Это ты за отсталую…
Так они поговорили нынешним теплым весенним днем да и поехали с поля в деревню. Ехали молча. И уже возле самой усадьбы Полипов спросил:
— По всему видать, не приживусь я и у вас? Осенью, на отчетно-выборном, не изберете меня в партком?
— Это дело коммунистов, — сухо ответил Малыгин.
— Коммунисты тебе, директору, в рот смотрят.
— Напрасно так думаешь, — усмехнулся Малыгин. — У каждого своя голова на плечах.
— Ну а ты-то? Ты… за или против меня будешь голосовать? Честно только.
— А что же нечестно? Я — против.
Так они перемолвились перед самой деревней. И когда подъехали к конюшне, Полипов уронил смешок:
— Все понятно. Ты с моей бывшей женой живешь. И тебе неловко, что я рядом.
— А вот тут ты и вовсе дурак, — сказал Малыгин и пошел прочь, велев конюху распрячь коня.
Еще прошлой осенью, когда Полипов вместе с Николаем Инютиным впервые приехал в совхоз, Малыгин спросил:
— Мне, Петр Петрович, известно — сам ты попросился в наш совхоз. Я не возражаю, но ответь: почему в наш?
— Да я же тебя сколько знаю?! Мы с тобой сработаемся.
— Я, говорю, не возражаю… Но прости, Петр Петрович… удобно тебе будет? Я женат на Полине Сергеевне.
— Этот вопрос возникал в обкоме партии и у нас, — проговорил Николай Инютин.
— Возникал, — кивнул Полипов. — И я отвечу так, как отвечал в обкоме и в райкоме, дословно. Вот что я отвечал: «Малыгин человек порядочный и государственный, а для коммунистов главное — порученное партией дело, а не личные отношения и бытовые противоречия». Так я отвечал… А личные отношения — что ж, нормальные, по-моему. Разве ты что почувствовал против себя, когда я был секретарем райкома?
— Да нет… ничего, — сказал Малыгин.
— Ну вот! А Полина Сергеевна… Сколько лет-то прошло? Два десятка лет с того дня, как я на фронт ушел, как мы расстались! Целая жизнь, и мы давно чужие…
Да, они были чужими и при встречах лишь здоровались. Только один раз Полипов немного поговорил с бывшей своей женой. Случилось это нынче в апреле, когда стаял снег, но земля была еще холодна. Полипов ехал в поле, а жена Малыгина возвращалась откуда-то в плетеном коробке и, поравнявшись, как всегда, лишь кивнула головой. Но Полипов натянул вожжи.
— Полина Сергеевна! Можно на минуточку?
Она остановила мерина, он слез с ходка, подошел к ней.
— Еще раз здравствуй. Откуда ты?
— В Шантару ездила. Дочери деньги перевела, она в Москве учится, как ты знаешь… Еще кое-какие свои старушечьи дела сделала.
Да, ей тоже уже подходило под шестьдесят, кожа на лице, на шее давно одрябла, вокруг глаз густая сетка морщин. Но глаза глядели на мир весело, не устало.
— Так что тебе? — спросила она, видя, что Полипов молчит.
— Видишь вот, как судьба меня под конец… в грязь вмесила? Не удивилась, что я тут, в этой дыре оказался?
Она оглядела его, вздохнула, но ничего не ответила.
— Вспоминаешь… или хоть как-то думаешь обо мне иногда?
— Нет, — ответила она.
— Спасибо за откровенность. — В голосе его была обида. — Все-таки и со мной ты прожила немало.
— Немало… А вспомнить нечего. Я жить когда начала? Когда
