Всероссийский», как-то принято в Европе. Титул «Император», или по-нашему «Цесарь», ставит вашего русского союзника вровень с моим повелителем, Священным Римским Императором. Это знак величайшего уважения.
И тут ловушка захлопнулась. Глаза визиря потемнели. Чуть позже я узнал, что за этим скрывалось: для османов титул «Цесарь» (Кайсар-и Рум) исторически принадлежал их злейшему врагу — византийскому императору. Признать его за русским царем означало признать того наследником Константинополя — вещь немыслимая.
— В грамотах наших предков, — отчеканил Дамад Али-паша, и его голос стал жестким, — московский правитель всегда именовался «Великим Князем». Мы чтим традиции. Иного Кайсара, кроме того, что в Вене, мы не знаем!
Шатер взорвался. Голицын вскочив на ноги, насколько это позволяла поза на подушке. Щелкалов начал лихорадочно листать какие-то бумаги. Весь день прошел в ожесточенном, бессмысленном споре. К вечеру, окончательно вымотанные, стороны разошлись, так и не решив, как им называть друг друга. Покидая шатер с гудящей головой, я окончательно утвердился в мысли: это сумасшедший дом, и если я не найду отсюда выход, он поглотит и меня, и всю мою миссию.
Вечером ко мне явился Дубов.
— Петр Алексеевич, — доложил он с серьезным лицом, — приказ Императора. «Пусть, говорит, твоя птица летает, барон. Пусть турки видят, что Прут был не случайностью, и мы можем достать их где угодно. А европейцы пусть прикидывают, сколько их крепостей можно сжечь с воздуха. Пусть думают. Мысль — лучший тормоз для спеси».
Сначала я не понял задумку Государя. Петр сказал Дубову передать это послание на третий день переговоров, если они до этого времени затянутся.
А наутро, я хмыкнул, разгадав хитрость Государя-императора. Каждое последующее утро, с первыми лучами солнца, моя единственная, чудом собранная из обломков «Катрина» поднималась в серое небо. Не пересекая Днестр, она с вызывающим спокойствием курсировала вдоль нашего берега — огромная птица, беззвучно плывущая над суетой трех лагерей. Этот полет и стал моим главным аргументом, который не требовал перевода.
Расчет оправдался. Во время очередного раунда переговоров Дамад Али-паша, которому в глубине шатра солнце никак не могло светить в глаза, вдруг резко приказал своему слуге:
— Опустить полог с той стороны! Слепит.
Все и без слов поняли: слепит его не солнце, а медленно проплывающая над рекой «Катрина». Это было немое признание. Победитель венецианцев, полководец, чье имя внушало трепет, каждое утро получал напоминание: есть сила, против которой его янычары бессильны.
Моя «случайная» вечерняя прогулка с Щелкаловым по нейтральной полосе у реки привела меня точно к цели. У походного столика с вином я застал европейских посредников. Не заметив моего приближения, они яростно спорили, по очереди наводя подзорную трубу на висящую в закатном небе «Катрину».
— Это против всех правил! — кипятился австриеец фон Штаремберг, отставляя бокал. — Война не ведется в небесах! Это… нечестно!
— Честность, граф, — холодно парировал француз де Торси, опуская трубу. — Добродетель для дуэлянтов, а не для империй. Меня куда больше волнует, чем эта штука заряжена. Если она способна нести греческий огонь, то ваш Буда и моя Страсбургская крепость превращаются в картонные коробки.
Заметив меня, они резко замолчали. К счастью Щелкалов перевел их диалог, насколько это было возможно сделать быстро. Маркиз, однако, быстро оправился и изобразил на лице радушную улыбку, полную заговорщического понимания.
— А, генерал! Присоединитесь к нам? Любуемся вашим… творением. Воистину, гений не знает границ. Как я и говорил вашему Государю, союз наших умов мог бы изменить мир.
— Всего лишь инженерное решение практической задачи, маркиз, — спокойно ответил я, принимая предложенный бокал. — Наблюдение за собственной границей.
— Безусловно, — в голосе француза зазвучали доверительные нотки. — Но некоторые решения меняют мир. Ваш Государь, кажется, обрел весьма весомый аргумент в любом споре. Нам всем, полагаю, стоит поторопиться с заключением мира, пока такие аргументы не стали единственным языком, на котором говорит Россия.
Он одновременно льстил, напоминая о нашем прошлом разговоре, и давил, прозрачно намекая, что терпение Европы не безгранично. Страх сплотил их. На следующий день, с видом величайшего одолжения, маркиз предложил «окончательный компромисс».
— Дабы не терзать слух Великого Визиря чуждыми титулами, — заявил он, — предлагаю вписать в договор формулировку: «Высокие договаривающиеся стороны…», без дальнейших уточнений.
Очередная ловушка. Безликая формулировка лишала договор веса, ставя Императора России вровень с каким-нибудь мелким немецким курфюрстом.
— Мы не можем на это пойти, — немедленно отреагировал Щелкалов. — Это умаляет достоинство нашего Государя.
— Ах, оставьте, — отмахнулся маркиз. — Главное — суть, а не форма. Ваш генерал, я уверен, мыслит категориями реальной силы, а не словесной шелухи. Не так ли?
Он посмотрел на меня, пытаясь отделить рационального инженера от косных, упрямых дипломатов. Расчет был прост: расколоть нашу делегацию, выставив меня прагматиком, а Голицына и Щелкалова — недалекими формалистами. Спина князя Голицына окаменела — он был готов ринуться в бой за честь державы. Я же понимал, что именно этого от нас и ждут.
Как же они все меня достали. Если все это закончится, я попрошу у Государя только одну награду — никогда не отправлять меня на такие задания. Жуть!
К исходу недели переговоры окончательно скатились в фарс. Подстрекаемый маркизом, Дамад Али-паша выдвинул новое, совершенно неприемлемое требование: срыть укрепления Таганрога. Шатер взорвался возмущением — даже невозмутимый Голицын покраснел от негодования, а Щелкалов, вскочив, рассыпал по ковру свои бумаги.
Вечером в нашем лагере царило уныние.
— Поручение императора провалено, Петр Алексеевич, — констатировал Голицын, наливая себе вина дрожащей рукой. — Они хотят нашего унижения, а не мира. Завтра же надобно отправлять к Государю гонца с докладом о провале.
Слушая их, я понимал, что проигрываю. И не визирю — тот был всего лишь фигурой на доске. Моим настоящим противником стали невидимые кукловоды, дергавшие за ниточки. Продолжать игру по их правилам означало идти прямиком в ловушку. Значит, пора было ломать игровой стол.
План был чистым безумием. А только такие у меня в последнее время и срабатывали. Проверим эту теорию на практике.
За моей спиной — Государь, вручивший мне чрезвычайные полномочия со словами: «Твое слово — мое слово». Эта власть была тяжким бременем. Один неверный шаг или неверное решение — и я стану предателем в глазах своих и дураком в глазах чужих. Меншиков и прочие недруги с наслаждением воспользуются моей ошибкой, чтобы уничтожить и меня, и все мои начинания. Однако иного выхода не оставалось. Продолжать этот фарс в шатре
