– Благодарю, Ваше Высокопреосвященство.
Каэтан поглядел на меня задумчивым взглядом. Затем сказал:
– Надеюсь, что наши цели в конечном счете ведут к общему результату.
Я попрощался и вышел.
Маэстро Антонио жил у толстой, зловонной вдовы в ее дешевой двухкомнатной квартирке на границе с еврейским кварталом. Полагаю, что за эту роскошь он ей платил не только холодными деньгами, так как она, когда подавала нам теплое кисловатое белое вино, все бросала на него тошнотворные влюбленные взгляды, а когда перегнулась через его плечо, чтобы поставить вино на стол, ее огромная грудь вздымалась со страстной тоской.
– Ладно, пошла вон, – сказал он ей раздраженно.
Она посмотрела на него так, как смотрит верная собака на хозяина, который ее постоянно бьет, но которого она продолжает любить.
Кивнув в сторону двери, через которую она удалилась, Антонио сказал мне:
– Глупая баба, уже не знает, чем мне угодить. Мужчина же не хочет, чтобы его всего затискали.
– Да, полагаю, не хочет.
Взгляд его сделался мечтательным.
– Заметь, – сказал он, – у нее смачные ляжки. Одно мясо. За это не жалко ренты в полдуката в неделю.
Он налил себе вина, жадно выхлебал его и оглядел меня всего с головы до ног.
– М-да, мой друг-коротышка, ты, кажется, преуспел, да?
– В смысле?
– В смысле, что когда ты работал у меня, ты не наряжался как епископский прихвостень.
– Действительно, образ моей жизни несколько изменился.
– Якшаешься с важными шишками, как говорят.
– Так и говорят? – спросил я.
– Как раз так.
– И кто говорит?
– Никто не говорит, Пеппе, но все знают. Ты стал прямо князьком, пляшешь вокруг Его Святейшества с перстнями на пальцах и бубенчиками на пятках…
– Чтобы с ним всегда была музыка, куда бы он ни пошел.
– Значит, это правда?
– Да, правда.
– Тогда зачем же ты разговариваешь с таким, как я? Если ты пришел сюда затем, чтобы сказать, что собираешься приказать швейцарским гвардейцам отгрызть мне яйца, если ты пришел сюда позлорадствовать…
– Нет, не за этим, хотя с большим удовольствием сделал бы и это.
– Тогда зачем?
Я глубоко вздохнул:
– Я пришел просить тебя снять обвинение против Томазо делла Кроче.
Антонио присвистнул сквозь свои гнилые зубы.
– Вот те на, – сказал он, откидываясь на спинку стула, – прямо сюжет для книги! Подумать только, ты хочешь, чтобы выпустили ту скотину! Никогда бы не подумал, что тебе есть за что его любить.
– Я его не люблю, – ответил я. – Но я хочу, чтобы обвинения были сняты.
– Ты или кто-то другой? Кто-то повыше на лестнице власти?
– Возможно.
Он заржал:
– Несмотря на все твои важные ужимки, ты всего лишь траханый посыльный!
– Отнюдь. Ты прав, эта просьба исходит от другого, но у меня есть собственные причины ее передать, иначе я бы не взялся за эту миссию.
Он хитро посмотрел на мою правую руку.
– Где ты взял такой перстень? – спросил он вкрадчиво. – Он наверняка стоит немало.
– Перстень принадлежит кардиналу Каэтану.
Антонио от удивления поднял брови:
– Так высоко?
– Тебе нравится перстень?
– Конечно, нравится! Кому он не понравится!
– Ты его получишь, если снимешь обвинения.
– Сколько именно ты уполномочен мне предложить?
– Я вообще не уполномочен что-либо тебе предлагать, – ответил я. – Но у меня есть определенные полномочия, в рамках которых я свободен распоряжаться. Ну?
– Но мне ведь никогда не продать этот перстень? Будут интересоваться, где я его получил. Что за знак на нем выгравирован?
– Герб Его Высокопреосвященства.
– Тогда ясно. Перстень я не беру.
Мы оба еще выпили вина – как оно напоминало ту бурду, что продавала моя мать! Тысячи горьких воспоминаний стучались в дверь моего сознания с каждым глотком этого еще более горького пойла, но дверь я держал на крепком замке.
– Зачем ты вообще выдвинул обвинения? – спросил я.
– Он меня обманул, хапуга!
– Как он тебя обманул?
– Продал мне за пять дукатов сопливого мальчишку. Как раз то, что нужно, сказал он, чтобы разжалобить зевак, как раз то, что нужно, чтобы собрать толпу. Он только не сказал, что они так избили бедного подонка, что он долго не протянет. Через три дня он умер. Пять дукатов за какие-то три дня! Никому не позволено обманывать маэстро Антонио, я тебе говорю. Кроме того, он давно уже напрашивался. Я поклялся, что рассчитаюсь, и вот рассчитался.
В глубине сознания интуитивное чувство, которое все никак не хотело выбираться на поверхность, говорило мне, что маэстро Антонио лжет или, по крайней мере, говорит не всю правду. Но в чем же эта вся правда?
– Пока еще не было процесса против него, – сказал я.
– Я человек терпеливый. Процесс будет, неизбежно. Обвинения ведь никуда не денутся, правда? Сейчас у меня очень неплохо идут дела, прямо тут, за городом…
– Балаган снова в Риме?
– Да. Хочешь прийти посмотреть? Впущу бесплатно, на халяву, как старого друга.
Он оглушительно закудахтал. Из уголка рта капало вино, а по красной роже стекал пот. Он был мне противен.
– Я должен, к сожалению, отклонить это предложение, – сказал я.
– Ух ты! Это предложение он должен, да еще к сожалению, отклонить! – передразнил он меня писклявым голосом.
– Почему ты позволил Андреа де Коллини купить услуги Нино, Беппо и Черепа? – спросил я. Голос мой был спокоен, но внутри я весь дрожал.
– Он купил их только наполовину, Коротышка. Это не твое дело.
– Теперь мое дело.
– Тем хуже для тебя. Это личная договоренность, понятно? Что, я буду отказываться от пятисот дукатов? Сделка выгодная. Уроды остаются у меня, а когда они ему нужны, он ими пользуется.
– Зачем ему такие создания?
– А почему бы тебе самому не спросить у уважаемого господина, Коротышка?
Я не ответил.
– Ну, – сказал он, – значит, наш приятный tete-a-tete закончен? Если так, то мне нужно идти к каравану. Сегодня вечером представление.
– Но ведь ты мне что-то недоговариваешь?
Он откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.
– Да ну? – медленно проговорил он, наслаждаясь сознанием того, что наконец-то его взяла. – И что же это такое?
– Не знаю… что-то недоговариваешь, но не пойму что…
– Что-то, Коротышка?
– Да. Ведь есть что-то еще, кроме того, что Томазо делла Кроче тебя обманул, ведь так? Если он вообще тебя обманул, я лично в этом сомневаюсь. Просто должно что-то быть! Раньше он был тебе полезен… просто так ты бы против него не пошел. Ты знаешь, какой властью он обладает.
Я прилагал все усилия к тому, чтобы мой ум прояснился, чтобы мозг работал без помех, чтобы ухватить такой явный и такой неуловимый факт, который наверняка сам смотрит мне прямо в лицо…
– Я не боюсь этого святошу, – сказал маэстро Антонио.
– Ты же знаешь, что он может отправить тебя на костер.
– По какому обвинению? Ты забыл, что здесь я выдвигаю обвинения…
Конечно! Обвинение – расследование – вердикт и приговор – ну конечно же! В ржавый механизм моего мозга вдруг полилось масло понимания.
– Ведь тебе заплатил Андреа де Коллини за то, что ты выдвинешь обвинение против Томазо делла Кроче, ведь так?
Выражение лица маэстро Антонио тотчас сказало мне, что я попал в точку.
– Ты так думаешь? – сказал он настороженно, обороняясь.
– Я это знаю! Я был глуп и не увидел это сразу! Послушай, Антонио Донато, ты снимешь обвинения, и снимешь их немедленно…
– А если откажусь?
– Я сделаю так, что твой балаган прикроют навсегда.
– Не сможешь, у тебя нет такой власти. Если бы балаган можно было прикрыть, то кто-нибудь поважнее тебя уже сделал бы это. Никто не посмеет. Они знают, какую вонь я подниму, и тогда им никогда будет не очистить имя их драгоценного инквизитора.
– Если заставишь их ждать слишком долго, то окажешься где-нибудь в переулке с ножом в брюхе.
– Я могу за себя постоять, Коротышка.
– Сними обвинения, – сказал я.
– Чего ради?
– Ради денег.
Он поколебался, затем спросил:
– Сколько?
– Больше, чем дал тебе Андреа де Коллини за то, чтобы ты их выдвинул. Как насчет пятисот дукатов? Для тебя это очень большая сумма.
– Но не для тебя, Коротышка, да?
Он налил себе еще вина и отхлебнул немного. Он уже был слегка пьян.
– Скажи мне кое-что, прежде чем я дам тебе ответ, – сказал он.
– О чем ты хочешь узнать?
– Это ты убил Сатанинскую дочь?
– Да.
Я совсем не был готов к тому, что случилось затем. Он нетвердо встал, выплеснул вино прямо мне в лицо и закричал в гневе:
– Душегубец! Убить женщину! Подлый убийца! Я ловил ртом воздух, а вино текло мне по лицу и впитывалось в воротник из меха выдры, но я остался сидеть и пытался создать впечатление, что обладаю железной выдержкой.
