Риччо ударил себя пальцем по лбу.
— Что за околесицу ты несешь?
— Нет, я и правда выхожу. И меняю курс. — Чезаре огляделся вокруг: он был среди людей, которых не узнавал уже.
— Да ну, скажи, что ты шутишь. — Риччо заглянул ему в глаза, скорчив забавную рожу.
— Это не шутка, — покачал головой Чезаре. — Я всегда говорил, что рано или поздно встану на другой путь.
— Это верно, — нехотя подтвердил друг. — Просто я думал, этот день еще далеко. А может, и мне пойти с тобой?
— Куда бы я ни пошел, я не откажусь от такого друга, как ты, — улыбаясь, ответил ему Чезаре. — Но у тебя ведь торговля вином, у тебя остерия и Миранда. Стоит ли все это бросать?
— Да, пожалуй… — забарабанил тот пальцами по столу. — Пожалуй, мне лучше продолжать прежний путь. Но если ты случайно передумаешь, я придержу для тебя теплое местечко, — заключил он, чувствуя некоторое облегчение оттого, что бросать все это не нужно.
В остерию робко вошла женщина из прачечной в Крешензаго и, с трудом сориентировавшись в дымном чаду, направилась к их столику.
— Ваша сестра, — сообщила она Чезаре трагическим шепотом, — велела сказать вам, что синьора Матильда умирает…
36
Джузеппина осторожно постучалась в дверь брата.
— Что такое? — спросил он.
Сестра чувствовала себя скованно в новом доме. В своем длинном платье из легкой шерсти, темно-сером, почти монашеском, она больше походила на верную экономку, чем на хозяйку дома.
— Какого дьявола ты там стоишь? — сказал Чезаре, увидев ее на пороге. — Входи.
— Телеграмма, — прошептала Джузеппина испуганно. Дрожащей рукой она протягивала ему желтый конверт.
Для бедных людей телеграф был не средством связи, а источником ужасных известий, тех, что приходили во время войны: ранен, убит, пропал без вести. От телеграммы не ждали ничего хорошего.
Чезаре сел на постели.
— Открой окно, — сказал он.
Джузеппина подняла жалюзи, и свет ясного апрельского утра хлынул в комнату. Воздух был полон аромата полей, которые начинались сразу же за последними домами корсо Буэнос-Айрес.
— Не всегда телеграммы приносят дурные вести, — успокоил ее Чезаре, убрав желтый квадратик в карман пижамы.
— Но как, ты даже не читаешь? — удивилась она.
— После. Сейчас я хочу принять ванну, а ты пока что приготовь мне хороший завтрак. Кофе, хлеб, масло и джем. Но ради всего святого, никакой поленты.
Джузеппина с трудом привыкала к новой жизни. Аристократическую замашку брата носить пижаму она уже приняла, но не могла отказаться от поленты по утрам, которая как-то связывала ее с прошлым, с жизнью в бараке.
— Конечно, Чезаре, никакой поленты. — Весь ее облик выражал покорность и готовность выполнить любое пожелание брата.
— Есть горячая вода? — справился брат, готовый упрекнуть ее за чрезмерную бережливость.
— Есть, есть, — поторопилась ответить Джузеппина. — Уже полчаса, как я включила нагреватель. — Ей казалось, что они живут теперь, как князья, оттого что в доме была горячая вода, ванная с водонагревателем и электрический свет во всех комнатах, который так отличался от керосиновой лампы и давал поистине сказочное освещение. Она долго не могла привыкнуть к этому чуду, которое возникало всякий раз с поворотом белого керамического выключателя, и не понимала, как это светоносный источник может бежать внутри проволоки, покрытой белым шелком и приделанной к стене маленькими изоляторами молочного цвета.
— Ты довольна новым домом? — спросил ее Чезаре.
— Как же, — ответила она. — Я живу, словно синьора. — Сестра была искренна, но эта новая комфортабельная жизнь лишила ее прежних связей, без них она чувствовала себя одиноко. Пока Чезаре был с ней, он восполнял ей общество, но когда он уходил, ей недоставало соседей, голосов и лиц ее прежнего окружения. Запах полей, доносившийся сюда со свежим весенним ветром, лишь усиливал ее тоску. С новыми соседями и с лавочниками она обменивалась лишь приветствием: «Добрый день» и «Добрый вечер».
— Да, я и вправду довольна. — Ей хотелось произнести это так, чтобы у брата не оставалось никаких сомнений.
Чезаре выглянул в окно. По широкой мостовой проезжали повозки, двуколки, изредка проносились автомобили. Оживали многочисленные лавки. Из кузницы раздавались ритмичные удары по наковальне.
— Квартира мне нравится, — сказал Чезаре, — но это еще не то место, где я бы хотел устроиться окончательно.
Джузеппина смотрела на брата с восхищением, в то время как он потягивался, словно кот. Она пошла в ванную комнату, пустила горячую дымящуюся воду в большую белую эмалированную ванну, стоящую на четырех металлических ножках, и, когда Чезаре вошел, удалилась, опустив глаза: он ведь мужчина.
Предвкушая сладостное удовольствие, Чезаре погрузился в горячую воду, взял душистое желтое мыло и принялся намыливать себе руки и плечи. Потом передумал и положил его на место: хотелось расслабиться еще на несколько минут. За последние месяцы в его жизни многое изменилось: он оплакал свою первую любовь, отпраздновал помолвку Риччо и Миранды, вселился в квартиру в новом доме и тащил на себе прачечную в Крешензаго. Отказавшись от коммерции с другом, он отложил круглую сумму, которая вместе с наследством Матильды составляла теперь солидный капитал. Между тем в стране свирепствовал страшный кризис и множились забастовки, которые не решали, однако, ни экономических, ни политических проблем. Робкие максималисты и нерешительные реформисты парализовали самое крупное политическое объединение в стране — итальянскую социалистическую партию. Чезаре внимательно следил по газетам за развитием событий и выжидал чего-то, что непременно должно было произойти в его жизни. Капитан Казати обещал, что даст ему знать о себе, как только вернется с фронта. По всей видимости, он был уже в Милане, но его молчание не беспокоило Чезаре. Он позволял себе иногда расслабиться, зная, что судьба, промысел которой он уже частично исполнил, не подведет его. А тем временем наслаждался покоем и достатком, которых наконец-то достиг.
Чезаре тщательно вымылся, потом сильно растерся льняной простыней и, наконец, оглядел себя в большом зеркале, которое повесил на стене, прямо напротив ванны. Мощная грудь и мускулистые руки выдавали немалую силу, а мужественное лицо с едва заметным белым шрамом на щеке сохраняло уверенное и немного дерзкое выражение, которое смягчала открытая искренняя улыбка. Его светло-голубые глаза, которые темнели в минуты гнева, вынуждали собеседника к уважению. Он нравился себе, хотя и понимал, что не относится к тем, кого находят милым, обаятельным.
