Непостижимый характер Романе, наверное, уже никогда не даст мне покоя, а его тайна, которую он унес с собой в могилу, будет терзать умы многих и многих последующих поколений. Раймон, в котором сочеталось все самое темное и возвышенно светлое, который был весь из одних противоположностей, ведущих между собой кровопролитный постоянный бой, – такого Раймона запомнил я и о таком рассказываю ныне на склоне лет.
Странно, но даже судьба Романе постоянно шутила с ним злые шутки и наказывала его за его же добрые порывы. Так, устроив мне проверку и отпустив с миром и шкатулкой с деньгами плененную им ранее мою дочь, он утратил свою.
В то время, когда он, распрощавшись с нами, отправился досыпать в свой охотничий замок, в то же утро, с первыми лучами солнца оборвалась жизнь его крошечной дочери Цирцеи, оставленной на попечение нянек в тулузском замке.
Возвращение в Лордфорд. О том, как я взял на себя полномочия, которых у меня никогда не было
Я ничего не объяснял своей дочери и оставил бы ее невдалеке от замка, если бы не опасался, что едва только я покину ее, как откуда ни возьмись на них накинутся дорожные разбойники, или засада может поджидать ее прямо в замке. Романе я не доверял, прекрасно помня, как он умел одной рукой гладить и другой бить. Причем и той и другой он владел одинаково хорошо.
Мой оруженосец протрубил в рог у подвесного моста, хотя это было излишним – с главной башни за нами наблюдали слуги брата, а может, и он сам.
– Когда-то я стояла на этой башне, ожидая своего суженого, – Диламея с нежностью посмотрела на осунувшееся, давно не бритое лицо своего мужа. – Несколько раз точно видела человека на коне с мечом и металлическими нашивками на одежде, которые светились, точно осколки солнца.
– Это мог быть кто угодно, – я пожал плечами, оглядывая замок и соображая, не соизволит ли брат пустить в меня стрелу, когда я буду пересекать мост, или сделает это во дворе.
Из-за стены о чем-то спросили, я не расслышал вопроса, так как беседовал в этот момент с Диламеей, за меня ответил мой оруженосец Мигель, назвав мое имя и должность при тулузском дворе, а также имена Диламеи и ее мужа. После чего цепи заскрежетали и огромный черный мост, сдвинувшись с места, поплыл вниз.
Первым, кого я увидел в замковом дворе, был мой брат. Он стоял, опоясанный мечом, в длинном сюрко и легком плаще и зло глядел на меня.
Я поклонился ему с придворной учтивостью, после чего Диламея повисла у него на шее, плача и целуя его.
За время, что мы не виделись, брат отпустил бороду, но утратил половину своих волос. Тем не менее только слепой мог не заметить нашего природного сходства.
Мы смотрели в глаза друг другу не в силах произнести ни единого слова. Рядом с нами крутились, болтая и суетясь, слуги. Сразу четыре человека попытались поднять обессиленного рыцаря, да, видимо, сделали это так неумело, что тот застонал от боли и, едва придя в сознание, снова впал в беспамятство.
Я оттолкнул нерадивых слуг и, обняв раненого, как малого ребенка, поднял его и понес в замок. Передо мной, кланяясь и извиняясь за что-то, спешил человек, взявшийся показывать дорогу.
Я снова был в своем родном замке. Доставив рыцаря в указанный мне небольшой зал, я уложил его на жестком ложе, приказав немедленно пригласить лекаря. В этот момент Исилъдор-Дени очнулся и узнал меня.
– Куда ты привез меня, Анри Горгулья? И почему делаешь это? – с трудом поворачивая языком, осведомился он. – Я помню, как нас взяли в плен, и потом, смутно...
Я приметил на столе кувшин с водой и, отпив из него, дал напиться раненому.
– Я здесь, потому что кто-то должен был помочь попавшей в беду даме, – сухо ответил я, собираясь уйти.
– Тебя попросила моя жена? – Глаза Исильдора-Дени засветились дикой ревностью, рука метнулась к бедру, где рыцарь рассчитывал найти свой меч. – Почему ты спас меня? Потому что она...
Одним неслышным прыжком я оказался у дверей и запер их на засов, потом вынул из-за пояса нож и, поднеся его к горлу рыцаря, посмотрел в его глаза.
– Ты хочешь убить меня, после того как спас? Не зря о тебе говорят, что ты не человек, а чудовище – горгулья! Проклятый оборотень! – Благотворный возт дух замка явно обладал мощными целительными силами. – Что же – я безоружен и бессилен, убей меня! Этим рыцарским поступком ты упрочишь свою славу!
– Если мне понадобится убить тебя, я сделаю это, не прося твоего разрешения, и тогда, когда этого пожелаю.
Служа у Тулузского, я немало повидал рыцарей, подобных этому, и знал, как с ними разговаривать. В чем-то мы были даже похожи: оба умели быть образчиками рыцарства и примером для молодежи и оба забывали прикреплять свои золотые шпоры, когда попадалось денежное дельце, в котором было не принято щеголять регалиями и знаками отличий.
Понимая, что лежащий передо мной человек много дней находился между жизнью и смертью, я дал ему время обдумать положение и понять, что я не из тех чистоплюев, кто погнушается прирезать раненого. А значит, нет никакого смысла пытаться ругать меня или молить о пощаде, нужно просто перекинуть поводья судьбе и, смирившись, принять свою участь.
Должно быть, к такому же выводу пришел и мой зять.
– Что я должен делать, мессен Анри? – задыхаясь, спросил он. Теперь в глазах рыцаря появилось больше покорности и достоинства, хотя я прекрасно понимал, что Исильдор-Дени один из тех замечательных воинов, которые при отсутствии меча бьются ножом, а потеряв нож, пускают в ход зубы. – Одного только никогда не уступлю я вам – мою жену мадонну Диламею! Хоть разрежьте меня на куски и съешьте вместе со своим проклятущим хозяином. Я останусь с нею навсегда!
– Аминь. – Не убирая ножа, я кивнул зятю. – Если вы хотите остаться в живых, я потребую от вас платы за жизнь.
– Платы?! Боюсь, что сам я не смогу собрать достойного выкупа, но уверен, что мой благородный тесть Пьер Лордат поможет мне. Сколько вы хотели бы получить за мою жизнь и свободу?
Должно быть, он не узнал замка и посчитал себя моим пленником. Я ухмыльнулся.
– Я потребую не золота и не ваши земли, которых у вас, кстати, нет. Единственное, чего я вправе требовать от вас, это прекратить ревновать вашу супругу к каждому встречному-поперечному рыцарю, оруженосцу и, прости Господи, безродному крестьянину. Потому что в этом случае вы мараете и ее честь, и свою собственную!
Он попытался дернуться, но я кольнул его в кадык. В дверь постучали.
– Вы понимаете, что если я пожелаю прирезать вас, я сделаю это? – склонившись к самому уху Исильдора-Дени, шепнул я. В дверь теперь уже не стучали, а скорее барабанили. – Сударь, ваши деяния и недостойное рыцаря и дворянина поведение дошло до магистра вашего ордена. – На самом деле, я понятия не имел, к какому такому ордену принадлежит распростертый передо мной рыцарь, но он же тоже не мог знать о моей неосведомленности. – Я уполномочен властью, которая выше всех тронов, гербов и корон, навести, наконец, порядок в Божьем воинстве! И начну я с вас! С рыцаря, который своей неуместной ревностью и жестоким отношением к женщине позорит само звание рыцаря. Я говорю с вами, Исильдор-Дени де Ломбриве, и требую: подчинитесь голосу разума! Оставьте шумную Тулузу, если уж не можете переносить, когда рядом с вашей супругой оказывается кто-нибудь из рыцарей, и переселяйтесь в Лордфорд. В противном случае я имею власть отсечь ваши шпоры и лишить вас самого рыцарского звания, так что вы будете опозорены на все последующие века и лишены достойного посмертия.
