Тоже сомневается». Представилось, что и у Фимении есть даймоний. Как она сказала тогда, в лодке? «Сердце болело. Слышала зов, что нельзя оставаться в стороне, надо помочь». Да, это тот голос, который всякий раз отклоняет от того, что намерен делать. Отклоняет от зла. От содействия злу.
«Даймоний – это наша суть, наше божественное начало».
– То, что нас мучает, – вырвалось у Акриона. Фимения подняла голову:
– А?
Он решительно выпрямился. Невольно поморщился, когда хрустнула спина.
– Сходим в храм, – сказал, улыбаясь через силу.
Фимения вскочила с кровати, в один прыжок оказалась рядом. Обняла, чувствительно стиснула без того больную шею.
– Братец, братец! Да, да, идём в Фебион!
Он разомкнул её руки: возможно, резче, чем намеревался.
– Не в Фебион. Слишком далеко, нельзя настолько уж рисковать. Пойдём в храм Аполлона Дельфиния, покровителя моряков. Здесь, в порту.
– Дельфиний, – Фимения поникла, ссутулилась. – Верно, до Акрополя путь неблизкий. Но он не гневается, а? Я ведь… Я его бросила там, в Эфесе. Его курос.
– Ну конечно, не гневается, – Акрион неловко коснулся сестриных волос. – Он ведь знает, что ты делаешь доброе дело.
«Припадёт к алтарю – успокоится, – думал он. – Наберётся благодати. И ослабнет. Посидим немного в стое за храмом, потом уговорю вернуться сюда. А там и Кадмил подоспеет».
Они вышли на улицу. У дверей стоял хозяин постоялого двора, одетый в дорогой, расшитый финикийскими узорами гиматий с грузиками на подоле. Несмотря на все ухищрения, одежда обтягивала жирное пузо косо и уродливо. Хозяин увлечённо болтал с каким-то моряком и не почтил вниманием выходящих. Лишь бросил взгляд, безразличный и чуть неприязненный, словно смотрел на клопов.
Акриону вдруг вспомнился Киликий – как он рассказывал, что раньше, до пришествия Аполлона, постоялых дворов в Элладе вовсе не водилось. Равно как таверн и кабаков. Были незыблемые правила гостеприимства, когда любой путник мог попроситься на ночлег в чужой дом и не получал отказа. Были симпосии богачей, куда забредали случайные гости, и никого не прогоняли, будь то философ или простой афинянин в поиске дармовой выпивки. Но после того, как Феб явился людям, эллины принялись обустраивать в полисах особые заведения, где люди за плату получали то, что раньше могли получить бесплатно. Киликий прибавлял, что такова была воля Гермеса, пришедшего с Аполлоном. Правда, при этом так подмигивал слепым глазом, что было неясно, шутит или говорит серьёзно.
Акрион повёл Фимению по центральной портовой дороге, вдаль от моря, ближе к сердцу Пирея – святилищу Аполлона Дельфиния. Сестра шла понурившись, пряча лицо от прохожих. Акриону тоже не хотелось никого видеть. И не хотелось, чтобы люди видели его. Руки ещё помнили тепло чужой крови, хранили память о том, как клинок с хрустом протыкает кожу и входит в тело. Тогда, в эфесской таверне, и раньше, на ступенях храма, и ещё раньше, в дворцовой башне…
Нет.
Когда он убил отца, то не знал, что убивает. То был спектакль. Представление, разыгранное для воображаемых зрителей. Паскудная магия Семелы, заворожившие голову чары. Нет на нём вины за эту гибель, хотя, по сути, в ту ночь Акрион совершил самое худшее из зол.
А вот зарубленные стражники – другое дело. Акрион мог бы подобрать много слов, чтобы описать чувства, им владевшие в те мгновения. Но лучше всего подходило сказанное сестрой.
«Родовое проклятие Пелонидов – страстный гнев».
Не так, как бывает, если обсчитал торговец на агоре, или чужой раб походя отдавил ногу: там лишь обида, раздражение, мелкая злость. Акрионом же владел гнев неохватной силы, сплетённый с уверенностью в незыблемой правоте. Стремление вершить суд, воля наказывать смертью. Гнев поистине был страстным, страстью он был, завладевал всем существом, как любовь. Не оставлял места рассудку. Подчинял все стремления, удесятерял силу, обострял чувства. Акрион исчезал без остатка. А, когда появлялся вновь, то видел лишь смерть и разрушение, которое учинил, пока себя не помнил.
Вот оно, проклятие Пелонидов.
«Не стану больше поддаваться, – упрямо думал Акрион, шагая мимо портовых лавочек. – Как там говорит Кадмил? Смерть на него, на это проклятие. Неважно, кем я рождён. Неважно, что натворил Пелон-праотец. У меня есть своя воля. Свой даймоний, который предостережёт в опасный миг. Нужно только как следует внимать этому голосу, внутреннему голосу, божественному. И проклятие снова станет легендой. Сказкой. В самом деле, жил ведь как-то столько лет. Ни разу не было никакого страстного гнева. Не поддамся, Аполлон мне свидетель! Буду стойким. Буду…»
– Братец, – шепнула Фимения дрогнувшим голосом. – Сзади!
И тут же раздалось из-за спины:
– О-хэ, парень! А ну, стой!
В груди колыхнулось и зашевелилось то самое, уже хорошо знакомое существо, которое нашло выход накануне, в лидийском кабаке и на ступенях храма. Акрион замедлил шаги. Рука нашла рукоять ксифоса.
– Ты, здоровяк! С девчонкой! Стой, кому говорят!
Он обернулся, заслоняя сестру, готовый защищаться. И растерянно заморгал, не зная, что делать. Вчера перед ним оказались лидийцы, вооружённые копьями, недобрые, чужие люди. И он дрался. Но разве можно выпустить из груди это страшное, горячее существо, если перед тобой стоит Горгий? Пусть даже за его спиной топчутся незнакомые воины. Пусть даже у Горгия на поясе меч.
Седой стражник, волоча ноги, подошёл к Акриону.
– Чего ж ты сбежал-то, малый? – буркнул он нерадостно.
– Так надо было, – спокойно сказал Акрион.
Горгий опустил глаза.
– Пойдём, – проговорил он и передёрнулся, словно ему жали наплечники линоторакса. – Владетельная Семела тебя ищет. Второй день всюду рыскаем, с ног сбились.
«Подвёл я Кадмила, – подумал Акрион. – Одна надежда – на Око Аполлона. Феб прежде не оставил в беде, не оставит и теперь».
– Пойдём, – согласился он.
Горгий сощурился.
– А это кто с тобой? – спросил он.
Фимения дрожала так сильно, что трепет её тела передавался Акриону. Слышно было, как стучат зубы.
– Это моя сестра, – сказал он, беря Фимению за руку. – Посмотри, сразу узнаешь. Все думали, что она сгорела много лет назад, но на самом деле произошло чудо. Вмешался Аполлон…
Горгий в сердцах хлопнул себя по бокам.
– Заврался, парень! – воскликнул он, сердито выставив вперёд бороду. – Я-то тебе верил! А ты вовсе совесть потерял, если думаешь так разжалобить царицу! Все знают, как она убивалась по дочке. Хочешь привести ей какую-то оборванку? Выдать за нашу Фимулу? Решил, с рук такое сойдёт? Подлый ты
