Мир содержится в лирическом субъекте и по мере надобности выставляется оттуда напоказ («Война и мир»):
Вот,хотите из правого глазавынуцелую цветущую рощу?!
(234)
Подчеркнем отличие, существующее между лирикой Маяковского и поэзией обсессивного символизма. И там и здесь «я» скрывает в себе «не-я». У младших символистов, однако, обе эти величины самостоятельны, связаны между собой как две разные целостности (допустим, как божественное и человеческое, если вспомнить стихи Вяч. Иванова из «Кормчих звезд», приведенные в C. II.2.2.1). Что касается Маяковского, то у него «не-я» есть часть от «я».
Лирический субъект Маяковского одинок, так же как и у Северянина. Но при этом «я» в поэзии Маяковского не отрывается от внешнего окружения, что типично для Северянина, а субституирует собой социальную среду:
Я одинок, как последний глазу идущего к слепым человека!
(49)
Оппозиция «я» vs. «не-я» принимает в этой цитате такой вид, что лирический субъект (одноглазый среди слепых) оказывается уникальным заместителем для прочих лиц, их органом восприятия, инструментом для их выхода вовне.
2.1.4. Лирика Хлебникова, в которой «я» включается в «не-я»[451], — самый парадоксальный из всех разбираемых здесь футуристических идиолектов и потому заслуживает несколько более подробного разговора, чем три других.
Если Хлебников говорит, например: «Мы устали быть не нами!»[452], то такое высказывание предполагает, во-первых, что лирическая речь ведется изнутри некоего коллектива, поглощающего собой «я»-образ, и, во-вторых, что этому коллективу имманентна дизъюнктивность («мы» = «мы» vs. «не-мы»).
Хлебниковское «я», растворяемое в «не-я», в то же самое время составляет там вполне особую часть (ср. в приводимых ниже стихах, с одной стороны, превращение личного в надперсональное, а с другой — мотив «варяга» = чужака, пришельца):
И вместо ЯСтояло — Мы!Иди, варяг суровый!Неси закон и честь.
(II, 3, 306)
В качестве вовсе изолированной единицы субъект не имеет права на жизнь, он уничтожает себя. Но, кроме этого субъектного «я», заслуживающего самоказни, есть еще одно, так сказать, объектное «я», которое неистребимо и выступает в роли внешнего наблюдателя, описывающего происходящее самоубийство. В 1914 г. Хлебников заметил в дневниковых записях:
Хлебников из неумолимого презрения к себе в 101 раз бросил себя на костер и плакал, стоя в стороне (III, 5, 328).[453]
Лирический субъект Хлебникова не обладает собственной точкой зрения на мир. Чтобы обрести индивидуальную перспективу, лирическое «я» должно погибнуть, преобразоваться в «не-я»:
Я умер, я умерИ хлынула кровьПо лагам широким потоком.Очнулся я иначе, вновь,Окинув вас воина оком.
(I, 2, 258)[454]
Отсюда объясняется, почему Хлебников строит эпитафию, посвященную футуристу-самоубийце И. Игнатьеву, как лирическое «я»-высказывание:
И на путь меж звезд морозныхПолечу я не с молитвой,Полечу я мертвый, грозный,С окровавленною бритвой, —
(I, 2, 294)
и почему в другом хлебниковском стихотворении, написанном вслед за Февральской революцией, голос поэта сливается с голосом свергаемого с трона царя:
Свободы песни снова вас поют!От песен пороха народ зажегся.В кумир свободы люди перельютТот поезд бегства, тот, где я отрекся.
(II, 3, 24)
В хлебниковской модели мира агенс может быть пассивным, а пациенс — активным:
…ищет белых мотыльковСосны узорное бревно…
(III, 5, 42)
Поскольку хлебниковский субъект вкраплен в объектную реальность, постольку он теряет конституирующие всякого субъекта признаки, и среди них — память:
О, погреб памяти! Я в немДавно уж не был. Я многому сегодня разучился…;
(IV, 231)
способность к смыслопроизводству:
И да и нет речей вспорхнувших летят в ничто <…>Летят в медовое не знаю,Недолгое великое ничто,Куда и тянет и зовет;
(II, 3, 146)
утилитарный ум, чье место занимает такое мышление, которое может быть сравнено лишь с воображаемым числом √-1:
Мой отвлеченный строгий рассудокЕсть корень квадратный из Нет единицы.
(III, 5, 93)[455]
Тогда как у Маяковского мир рвется наружу из поэта, у Хлебникова универсум проникает в микрокосм лирического субъекта извне, служит внешним украшением тела поэта:
Кто череп, рожденный отцом,Буравчиком спокойно пробуравил,И в скважину надменно вставилРосистую ветку Млечного Пути,Чтоб щеголем в гости идти.В чьем черепе, точно стакане,Была росистая ветка черных небес,И звезды несут вдохновенные даниЕму, проницавшему полночи лес.
Я, носящий весь земной шарНа мизинце правой руки,— Мой перстень неслыханных чар…
(I, 2, 256)[456]
Показывая в поэме «Журавль» бунт вещей, Хлебников разрабатывал тему, которой предстояло сделаться общефутуристической (см. D1.I.2.1.3). Своеобразие хлебниковского подхода к этой тематике станет, однако, очевидным, если обратить внимание на то, что в «Журавле» восстание объектов было ассоциировано с убийством поэта, изображенным в балладе Шиллера «Die Kraniche des Ibikus» (похоже, что «Журавль» отсылает нас не прямо к тексту Шиллера, но к переводу Жуковского — ср. однокоренные глаголы в стихах Хлебникова и Жуковского: «Und munter fördert er die Schritte Und sieht sich in des Waldes Mitte»[457] → «И с твердой верою в Зевеса Он в глубину вступает леса»[458] → «Беды обступали тебя снова темным лесом»):
О человек! Какой коварный духТебе шептал, убийца и советчик сразу:Дух жизни в вещи влей!Ты расплескал безумно разум,И вот ты снова данник журавлей.Беды обступали тебя снова темным лесом,Когда журавль подражал в занятиях повесам.Дома в стиле ренессанс и рококо —Только ягель, покрывший болото.Он пляшет в небе высоко,В пляске пьяного сколота.[459]
(I, 1, 81)
В трагедии «Владимир Маяковский» бунт вещей завершается тем, что «поэта объявляют князем» (мир переходит во владение лирического субъекта). Между тем в хлебниковской поэме взбунтовавшиеся объекты несут смерть человеку (явно) и в нем — поэту (имплицитно). Находя свое, т. е. поэтическое, «я» в «не-я», Хлебников рассматривал гибнущего человека как умирающего поэта.
2.2.1. Конъюнкция мир & книга имеет у Северянина, для которого релевантным было только данное, в том числе и данное разного рода объединительных операций, форму отрицательного параллелизма. Второй член этой конъюнкции (= знаковый универсум) упоминается в поэзии Северянина в качестве незначимого. Чтобы понять мир, нужно избавиться от знания книг:
Не мне в бездушных книгах черпатьДля вдохновения ключи <…>Я непосредственно сумеюПознать неясное земле…[460]
Впрочем, отрицание отрицательного параллелизма переворачивает у Северянина обсуждаемое сопоставление и делает его позитивным (неверно, что мир есть книга, → верно, однако, что книга есть мир); вот как развертывается эта негация негации в стихотворении «Стихи И. Эренбурга»:
Мне автор книгу из ПарижаПрислал в обложке crêpe de chine.
Она была, должно быть, третьимЕго трудом, но в ней, увы,Не удалось того мне встретить,Что важно в небе, — синевы <…>
Мне скажут; «Небеса — не книга».Пусть так, но книга — небеса!..[461]
2.2.2. Сообщая значимость лишь иному, зачеркивая данное, Пастернак проводил мысль о том, что для книги нет мира, что она сосредоточена на самой себе:
