Читаем без скачивания Приговор - Отохико Кага

— А о чём ты разговаривал с Нобору Какиути?

— Но я ведь вам уже говорил. У меня птичка перестала гадить, вот я его и спрашивал, что мне делать. Какиути ведь мастак приручать птиц.

А я уже дважды терпел неудачу, дохнут они у меня. Он-то ни одной не потерял, выкармливает, пока они не вырастут, а потом отдаёт кому-нибудь из наших, из нулевой зоны.

— Ну, и что было потом?

— Откуда я знаю? Вдруг что-то как ударит, словно душу вдруг из меня вышибли, и всё.

По его словам, Ота не помнил больше ничего: ни как его тащили на носилках в медсанчасть, ни как потом переносили в больницу, ни как он рыдал, ни как его осматривал Тикаки. То есть по всем признакам у него было более широкое, чем при синдроме Ганзера, истерическое расстройство сознания типа А. Но что если на самом деле Ота всё прекрасно помнил и только разыгрывал потерю памяти? Тогда от диагноза Тикаки не оставалось камня на камне. В его ушах снова зазвучал голос начальника зоны Фудзии: «Уж на то, чтобы прикидываться сумасшедшим, у этого типа ума вполне хватит». С одной стороны, налицо были все симптомы, вплоть до мельчайших, но с другой — не исключено, что Ота был просто виртуозным симулянтом. За время своей работы в тюрьме Тикаки не раз встречался с подобными ловкачами и несколько раз даже попадался им на удочку.

В тюрьме легче жить, ежели ты сумасшедший. Тем, кто во время слушания дела обнаруживает признаки слабоумия или психического расстройства, обычно смягчают наказание, к тому же условия в госпитале куда приличнее, чем в камере, — там и кормят лучше и дисциплина не такая жёсткая. Опять же — выход из камеры на приём к врачу какая-никакая смена обстановки, новые впечатления. Поэтому к Тикаки, единственному психиатру в тюрьме, стекались толпы пациентов. Он выслушивал многочисленные жалобы на боли в самых разных частях тела, от макушки головы до кончиков пальцев. Кто-то громко и многословно нёс всякий вздор, кто-то жаловался на бессонницу и требовал снотворного, кто-то наоборот просил, чтобы ему прописали что-нибудь тонизирующее, потому что он испытывает постоянный упадок сил и сонливость. Некоторые бессмысленно плакали. Другие постоянно смеялись собственным мыслям, нервируя окружающих. В первое время Тикаки по университетской привычке старательно осматривал каждого и старался назначить ему подходящее лечение, за что регулярно получал нагоняй от главврача: мол, большинство приходящих к нему на приём пациентов, если не все, — симулянты, и если он каждому будет выписывать лекарство, то госпитальная аптечка, и без того бедная, быстро опустеет. Постепенно Тикаки стал осмотрительнее, набрался опыта и научился различать, кто симулирует, а кто нет, но вот совсем недавно снова попался. Заключённому с синдромом одичания, который ел в камере свои экскременты, он поставил диагноз «шизофрения», тот был признан на суде психически неполноценным и отправлен в городскую больницу. Но через полторы недели он полностью выздоровел и был выписан из больницы, после чего написал Тикаки весьма язвительное письмо.

«Я размочил в воде чёрный хлеб, выложил его на раздаточное окно и нарочно во время обхода стал есть. Вы мне очень помогли тем, что признали у меня психическое расстройство».

— Ты говоришь, что внезапно потерял сознание? — спросил Тикаки. — Ну, это ладно, а вот говорят, ты хочешь подать жалобу о нарушении Конституции, это правда?

— Да, хочу, — ничуть не смутившись, подтвердил Ота. — Сейчас как раз пишу судье план-проспект дополнений к рапорту. Тут нет словаря, и у меня не очень хорошо получается. Доктор, вы бы вернули меня в камеру поскорее. Мне тут не нравится.

У Оты задёргалась желтоватая щека.

— Будешь хорошо себя вести — отправлю в камеру. Но если у тебя по-прежнему бывают провалы в памяти, тебе пока ещё рано туда возвращаться.

— Да нет, я в порядке. Не будет у меня никаких провалов. Сейчас очень важное для меня время. Может, удастся заставить судей понять, как страдают приговорённые к смерти. Вот и адвокат считает, что стоит попробовать. Чуть-чуть подтолкнуть, и такое бесчеловечное наказание станут считать нарушением Конституции. Всем же будет лучше. Я не о себе забочусь, я человек пропащий, убьют меня, не убьют — всё равно. Но некоторых просто жалко убивать. Вот Какиути, к примеру. Он ведь никому не сделал ничего плохого. Так, пошалил неудачно, и в результате погибло несколько человек. По мне, так эти, которые производят азот и отравили ртутью тысячи людей, куда вредоноснее.

— Значит, заботишься об общем благе? Ты сам это придумал? — спросил Тикаки. Он неторопливо прохаживался по палате, заложив руки за спину.

— Да ладно вам, доктор. — Ота рассмеялся. — Странные вещи вы говорите. А как ещё можно придумать, если не самому?

— Ну, может, тебя научил кто. К примеру, тот же Какиути.

— Не надо так шутить! — Ота энергично затряс головой. — Какиути согласен со своим приговором. Он говорит, что заслужил смертную казнь, и совершенно спокойно ждёт, когда его убьют.

— Ну, тогда Кусумото. Он ведь из интеллигентов…

— Ну и шуточки у вас, одна другой хлеще! — Ота гневно уставился на Тикаки, всем своим видом выражая крайнее возмущение. — Стану я слушать, что болтает Кусумото! Да я его терпеть не могу!

— Ладно-ладно, успокойся. — Тикаки уселся на койку рядом с Отой. — Извини. А в чём основные пункты твоей жалобы? Я имею в виду, какие аргументы ты приводишь, утверждая, что смертная казнь — слишком жестокое наказание и потому не соответствует Конституции?

— Вы серьёзно спрашиваете? — Ота отодвинулся, подозрительно глядя на доктора.

— Серьёзно. — Тикаки подался вперёд.

— Ну, хорошо. Если вы серьёзно, то я тоже отвечу серьёзно. Понимаете, мы, смертники, боимся вовсе не того, что нас вздёрнут на виселицу. Конечно, если об этом задуматься, то боязно, но ведь умираешь-то мгновенно, каким бы манером тебя ни убивали — будь то виселица, будь то электрический стул или гильотина. Миг, и тебя нет. Так что виселица ничуть не хуже всего остального. Страшно другое — не знать, когда именно тебя убьют. Ведь как это бывает — сначала суд, одно заседание, другое, потом наконец выносят приговор — смертная казнь, но никто не знает, когда этот приговор будет приведён в исполнение, это решает лично министр юстиции и отдаёт соответствующий приказ. Вы только подумайте — никто, кроме министра, не знает, когда и каким образом тебя казнят! Вот что чудно! Приговорят тебя, скажем, к смертной казни и несколько лет не трогают, а потом в один прекрасный день этот министр юстиции, сидя в сортире и извергая из себя говно, вдруг вспоминает о тебе и решает — всё, пора, и тебя тут же убивают. Разве не странно — человека лишают жизни, убивают только потому, что другому человеку неожиданно взбрело это в голову? Все эти годы мы каждый день, — слышите? — каждый день, трясёмся от страха, не зная, когда нас убьют, и наши страдания во много раз, в тысячу, две тысячи раз превышают количество дней, здесь проведённых, а министру до всего этого и дела нет! Да с какой стати мы должны мучиться, пока министру в сортире не втемяшется, видите ли, в голову, что уже пора? Или, может, вам кажется, что так гуманнее — когда после приговора нас на неопределённо долгий срок оставляют в живых? А ведь это ожидание смерти и есть самое страшное, лучше уж сразу умереть. Неужели вы считаете, что это гуманно? А, доктор? Ведь осуждённые тоже люди, они тоже страдают. Многие давно смирились с мыслью, что их ждёт смертная казнь. Так почему бы не убить человека побыстрее? Разве мало одной казни? Зачем эти лишние муки? И что самое нелепое — ведь никакой закономерности здесь нет. Иногда приговор приводят в исполнение почти сразу. А иногда — вот как у Тамэ или Кусумото — человека оставляют жить и не трогают в течение долгих лет. Получается, что не все приговорённые равны, дискриминация какая-то получается. Разве это справедливо? А? Как вы думаете, доктор?

— Ты прав, — серьёзно сказал Тикаки. — С этим я согласен. В современном положении о смертной казни много несправедливого.

— Вот видите! Если бы эта несправедливость шла от Бога, мы бы терпели, потому что раз Бог так установил, значит, так тому и быть, но ведь эту несправедливость установили люди, так почему мы должны терпеть.

Тикаки подумал, что человек, перед ним сидящий, способен самостоятельно мыслить. Может, прав был начальник зоны Фудзии, считающий, что Ота просто «ловкий пройдоха и кого угодно обведёт вокруг пальца»?

— Давай лучше о другом поговорим, — сказал Тикаки, внимательно следя за зрачками Оты и стараясь не упускать ни малейшего его движения. — Ты вот говорил, что тебя обманул твой дядя Рёсаку Ота. А он утверждает, что это ты его обманул.

Скривившись, Ота закрыл глаза. У него был такой вид, будто на него неожиданно вылили ушат холодной воды. Но уже в следующую минуту он приподнял веки и искоса взглянул на Тикаки: