Читаем без скачивания Аналитика как интеллектуальное оружие - Юрий Курносов

В этой когорте видную роль играют выходцы из Московского методологического кружка (ММК), его в течение многих лет вёл Георгий Петрович Щедровицкий. Среди них О.С. Анисимов, Ю.В. Громыко, П.Г. Щедровицкий (сын), С. Попов и другие. В 1978 году от ММК отпочковался Московский методологический педагогический кружок (ММПК), его возглавил Олег Сергеевич Анисимов. Здесь формировалась, условно говоря, вторая волна российских методологов, в их числе В. Верхоглазенко, В. Н. Соловьев, В. Бязыров, В. Давыдов, В. Буторин, Н. Рыбалкин, С. Норкин, Ю.В. Курносов, Н. Федулов.

Третий отряд – это неформалы в аналитике. Они, находясь вне официальных научных или политических структур, активно работают на будущее России, прокладывая, можно сказать, нетрадиционные пути развития аналитики в нашей стране. Среди них Азер Алиев, Валерий Аверьянов, Владимир Авдеев, Игорь Демин, Павел Егоренков, Павел Конотопов, Надежда Рузан, Александр Доронин, Михаил Кутузов (из Воронежа), Сергей Норкин (из Вологды), Озод Мухамеджанов, Вадим Абдрашитов (из Уфы), Владислав Кагановский, Никита Федулов, Юрий Носков, Алексей Назаревский, Андрей Девятов, Валерий Муниров, Игорь Козырев, В. Волояков и другие.

3. «Врождённая» специфика

Третья особенность момент отечественной школы аналитики связана с предысторией её становления, формирования. В советское время всё было понятно: была парадигма позитивистской науки, её генерировали, тиражировали как метаязык академические институты, Госполитиздат и в той или иной степени на уровне мировоззренческих стереотипов она адаптировалась населением. Вещи, выходящие за эти рамки, разрушавшие целостность стереотипа, тщательно прятались в спецхраны под грифами Секретно или ДСП (для служебного пользования, не путайте с древесно-стружечной плитой), либо оставались англоязычными вкраплениями западной цивилизации (уже упоминавшиеся переводы издательства «Прогресс», передачи западных аналитиков по радио), либо объяснялись паранормальными явлениями.

Зрелая Перестройка характеризовалась двумя основными признаками, имевшими прямое отношение к информационным параметрам управления.

А. Процветал идеологический антикоммунизм, это была просто смена знака «плюс» на «минус», а принципиально механизмы функционирования социума не изменились, качества (содержательной информации, новых методов управления) не прибавилось. Государственная пропаганда использовала принцип прыгающей волны: те 50 аналитиков, что работали под крышей «Известий», произвольно меняли терминологию, искусственно вводили новые понятия: кооператор, консенсус, суверенитет, регион и т. п., чтобы другие, включая операторов действующих политических и экономических структур их адекватно не понимали. Люди могли бы за полгода привыкнуть к новому значению слов, однако смена понятий и их смыслового наполнения шла быстрее, и через 4-5 месяцев смысл термина уже менялся. На фоне общего экономического и информационного хаоса в обществе возникли многие противоречия и чисто психологического плана, что предельно затрудняло и консолидацию, и управляемость. Отдельные манипуляторы общественным сознанием, пользуясь этим, преследовали собственные цели, и некоторые неплохо заработали, например, во время умело организованного табачного голода в 90-х годах.

Б. Вся ельцинская эпоха, это примерно 1993–2000 годы, прошла под знаком закона Паретто и следствий из него, неплохо адаптированных для конкретных целей. Смысл, лексика, внутренняя непротиворечивость не имели никакого значения, главным был лейбл (позиционирование), длина рычага, помноженная на кучу долларов и административный ресурс. Можно говорить о доминировании определённой, достаточно общепринятой в национальных масштабах PR-технологии раскрутки команд, лидеров, программ и т. д.

Налицо множество отличий, характеризующих роль и место аналитического сообщества в США и СССР, отражающихся в интеллектуальном поле современной России и определивших, в конечном счёте, среди многого прочего победу Западного блока в холодной войне с СССР и мировой системой социализма. Принципиально они изложены в Нобелевской речи А.И. Солженицына. Полагаю, целесообразнее изложить концептуальные отличия, нежели приводить многочисленные сравнения исторических фактов – известных и при соответствующем желании доступных. По моему мнению, эти различия заключаются в следующем.

Во-первых, догматический марксизм, а еще шире – развёрнутая на его основе идеология-идеократия – оказались непреодолимым барьером, и его традиционное советское общество не смогло преодолеть или как-то модифицировать в своей социальной и технологической эволюции. Конечно, существовала инструментальная научно-рационалистическая аналитика для посвященных вне контекста догматического марксизма, однако её влияние на механизм принятия управленческих решений, обучение кадров аналитике были минимальными. О чем можно говорить, если фактически были запрещены работы А.А. Богданова, Н.Д. Кондратьева, И.Р. Пригожина, П.А. Сорокина, Г. П. Щедровицкого. Воздействие на социум в плане его рационализации, самоорганизации, возрастания интеллектуальной компоненты было равно величине отрицательной (не спасала даже традиционная для русского православия икона «Ума приращение»!). В то же время американская (шире – Западная, кроме Японии и отчасти Германии) аналитика с выходом на управленческие аспекты социологии всегда была менее идеологизированной, чем в СССР, не в смысле отсутствия идеологемы американизма, а в смысле свободы для исследователя излагать свою позицию, и форматировалась на иных, научно-прагматичных основаниях. Она была принципиально открытой, пронизывая широко и повсеместно буквально всё – от структур ЦРУ, Госдепартамента, корпораций до курсовых студента, покетбука бомжа.

В 1936 году английская издательская фирма Penguin (Пингвин) начала выпускать массовым тиражом покетбуки (англ. pocket book, «книга карманного [формата]»), доступную по цене многим литературу в мягкой обложке, разнообразную по содержанию – художественную, образовательно-познавательную, в прекрасном полиграфическом исполнении. Сейчас покетбуками называют портативные приспособления (гаджеты, пока ещё дорогие) с целыми библиотеками полнотекстовых электронных книг.

Возникла интеллектуальная ткань, которая сама себя воспроизводила, усложняла, косвенно (дистанционно) управляла социумом, образуя консенсус по нелинейным, нерешаемым в лоб, вопросам.

Во-вторых, методолого-понятийная сетка и научный исследовательский аппарат западной прикладной аналитики были несоизмеримо сложнее советских, приближаясь к многомерной графике, а не к простым раскладам по осям х, у и примитивному здравому смыслу догматов марксизма. Она объективно исследовала сложные реальные многомерные процессы (например, маркетинг нефтяных рынков, рефлексивно-активные среды инновационных процессов, противоборство с другими государствами), активно использовала интерфейсы, методы наглядно-графического отображения данных, что в сотни раз ускоряло восприятие информации по сравнению с вербальными методами. Дошло до того, что советские доктора гуманитарных наук часто вообще не понимали западные работы по методологии и социологии, пытались критиковать их с вульгарно-марксистских позиций. Я отнюдь не хочу сказать, что все западные аналитические работы были настолько выше позднесоветских (скорее, в общей массе, как раз наоборот), однако, верно и то, что чисто вербальная форма изложения, нагромождение огромного количества ссылок и экивоков на классиков (что вызывалось цензурой, дурным академическим корпоративизмом), приводили к тому, что прочитать и понять достаточно сложную научную работу советского учёного из-за непрозрачной формы и смысла изложения мог только такой же специалист. Существовали даже западные специалисты по чтению советской научной прессы, владевшие искусством извлечения смысла из невнятных теоретических нагромождений.

В-третьих, корпоративная организация советского общества (СМИ, науки как системы институтов и научных дисциплин) подразумевала строго централизованное, узкодисциплинарное построение механизмов организации Знания и приводила к негласному корпоративному консенсусу, чего не было на Западе. Там же, наоборот, преимущественно создавались рабочие междисциплинарные проблемные группы – под проблему с открытым, меняющимся контекстом. Централизованное финансирование и иерархическая организация процесса исключали Заказчика как потребителя рыночного товара. На Западе Знание давно стало материальной силой (выражение Знание – сила принадлежит Фрэнсису Бэкону, английскому философу елизаветинской эпохи), там существует рынок научной информации, что предопределяет децентрализованность экспертно-аналитического сообщества, отсутствие Центра и периферии, а также принципиальную открытость основных научных (аналитических) наработок, становящихся быстро доступными в корпоративном, общественном и деловом секторах. Все заказанные и проплаченные (не обязательно государством, ЦРУ или Вооружёнными Силами США) Знания функционально определены, востребованы, имеют преимущественно прикладной аспект. Чего нельзя сказать о советской академической науке или, например, о германской Ананербе, в частности, занимавшейся «подтверждением» безумной «гипотезы» о полой Земле (эту тему мы затронули выше). Американская аналитика по своей сути, методам, целям, оргструктурам выросла из военных научно-исследовательских центров, отделов маркетинга корпораций, практических задач крупного бизнеса и благодаря этому во многом сохранила здоровый прагматизм, подчёркнутую антиакадемичность. Она ориентировалась на действенность, практическую применимость – по критериям востребованности, функциональной воплотимости и наглядности.