Лето 1873
ВЕЛИКОДУШИЕ СМЯГЧАЕТ СЕРДЦА
Вонзил кинжал убийца нечестивыйВ грудь Деларю.Тот, шляпу сняв, сказал ему учтиво:«Благодарю».Тут в левый бок ему кинжал ужасныйЗлодей вогнал,А Деларю сказал: «Какой прекрасныйУ вас кинжал!»Тогда злодей, к нему зашедши справа,Его пронзил,А Деларю с улыбкою лукавойЛишь погрозил.Истыкал тут злодей ему, пронзая,Все телеса,А Деларю: «Прошу на чашку чаяК нам в три часа».Злодей пал ниц и, слез проливши много,Дрожал как лист,А Деларю: «Ах, встаньте, ради Бога!Здесь пол нечист».Но все у ног его в сердечной мукеЗлодей рыдал,А Деларю сказал, расставив руки:«Не ожидал!Возможно ль? Как?! Рыдать с такою силой? —По пустякам?!Я вам аренду выхлопочу, милый, —Аренду вам!Через плечо дадут вам СтаниславаДругим в пример.Я дать совет царю имею право:Я камергер!Хотите дочь мою просватать, Дуню?А я за тоКредитными билетами отслюнюВам тысяч сто.А вот пока вам мой портрет на память, —Приязни в знак.Я не успел его еще обрамить, —Примите так!»Тут едок стал и даже горче перцаЗлодея вид.Добра за зло испорченное сердцеАх! не простит.Высокий дух посредственность тревожит,Тьме страшен свет.Портрет еще простить убийца может,Аренду ж – нет.Зажглась в злодее зависти отраваТак горячо,Что, лишь надел мерзавец СтаниславаЧерез плечо, —Он окунул со злобою безбожнойКинжал свой в ядИ, к Деларю подкравшись осторожно, —Хвать друга в зад!Тот на пол лег, не в силах в страшных боляхНа кресло сесть.Меж тем злодей, отняв на антресоляхУ Дуни честь, —Бежал в Тамбов, где был, как губернатор,Весьма любим.Потом в Москве, как ревностный сенатор,Был всеми чтим.Потом он членом сделался советаВ короткий срок…Какой пример для нас являет это,Какой урок!
1873
Из Козьмы Пруткова
* * *
…Здесь есть мебели из карельской березы, семеро детей мал мала меньше, красивая гувернантка, гувернер малого размера, беззаботный отец семейства, бранящий всех и все наподобие тебя, брат его с поваром, готовящие всякий день какие-нибудь новые кушанья, диакон bon vivant [48], краснеющий поп, конторщики с усами разных цветов, добрый управитель и злая управительница, скрывающаяся постоянно в своем терему, снигири, подорожники, сороки, волки, похищающие свиней среди бела дня на самом селе, весьма красивые крестьянки, более или менее плутоватые приказчики, рябые и с чистыми лицами, колокол в два пуда, обои, представляющие Венеру на синем фоне с звездами, баня, павлины, индейки, знахари, старухи, слывущие ведьмами, кладбище в сосновом лесу с ледяными сосульками, утром солнце, печи, с треском освещающие комнату, старый истопник Павел, бывший прежде молодым человеком, кобзари, слепые, старый настройщик фортепьянов, поющий «Хвала, хвала тебе, герой» [49] и «Славься сим, Екатерина» [50] и «Mon coeur n'est pas pour vous, car il est pour un autre» [51]. Источник цитаты не установлен.», экипаж, называющийся беда на колесах, другой, кажется, называющийся ферзик, старинная карета Елисавет Петровны, крысы, горностаи, ласочки, волчьи ямы, ветчина, щипцы, ночник, вареники, наливка, Семеновка, маленькие ширмы, балконы, 500 луковиц цветочных, старые тетради, Андрейка и чернослив, пляшущие медведи, числом четыре, очень старая коровница, пол из некрашеных сосновых досок, Улинский (?), Гапки, Оксаны, Ганны, Домахи, пьяные столяры, таковые же башмачники, загоны в лесу, пасеки, бисер, вилочки, экраны, сбруя медная, серые лошади, мед в кадках, землемеры, заячьи следы, два пошире, а два поменьше, бортовая ель перед церквой, Тополевка с Заикевичем, свиньи на улицах, огород с прутиками, означающими четыре стороны света, волшебный фонарь, курицы, моченые яблоки, сумерки с постепенно замирающими сельскими звуками, вдали выстрелы, собачий лай, ночью петухи, ни с того ни с другого кричащие во все горло, пасмурные дни, изморозь, иней на деревьях, внезапно показывающееся солнце, два старых турецких пистолета, рабочие столики, чай на длинном столе, игра в кольцо, которое повешено на палочке и которое надлежит задеть за крючок, вбитый в стену, сушеные караси, клюква, преждевременно рождающиеся младенцы, к неимоверному удивлению их отцов, кн. Голицын, брат Павла, живущий в тридцати верстах, наступающий праздник Рождества, литографическая машина, совершенно испорченный орган, также испорченный, сумасшедший механик, множество мух, оживших от теплоты. Множество старых календарей, начиная от 1824 года, биллиард, стоящий в кладовой и вовсе не годный к употреблению, сухие просвиры, живописные пригорки, песчаные, поросшие сосником, чумаки с обозами, вечерницы, мельницы, сукновальни, старый фонарь, старые картузы, модели молотильных машин, портрет кн. Кочубея, портрет графини Канкриной, рапиры, трости из бамбука, курильница в виде древней вазы, алебастровая лампа, старая дробь, огромный диван с двумя шкапчиками, два мохнатых щенка, сушеные зайцы, клетка без птиц и разбитое кругленькое зеркало, – приезжай, Николаюшка, и все увидишь собственными глазами.
Очень прошу тебя устроить, чтобы редакция «Русского вестника» прислала мне журналы: Черниговской губернии, Стародубского уезда, на станцию Елёнку.
А. К. Толстой – Н. М. Жемчужникову [52]
Конец ноября – начало декабря 1858 г. Погорельцы
* * *
…Жемчужников был не менее Григоровича изящен, душист, свеж и бодр, несмотря на всю слабость здоровья. Я бывал у него довольно часто, и меня поражала его неизменная ласковость ко мне, чисто отеческая заботливость к каждому стихотворению, которое я печатал при его содействии в «Вестнике Европы».
Он подарил мне «Кузьму Пруткова» и рассказал происхождение этой книги:
– Мы – я и Алексей Константинович Толстой – были тогда молоды и непристойно проказливы. Жили вместе и каждый день сочиняли по какой-нибудь глупости в стихах. Потом решили собрать и издать эти глупости, приписав их нашему камердинеру Кузьме Пруткову, и так и сделали, и что же вышло? Обидели старика так, что он не мог простить нам этой шутки до самой смерти! Хотели мило пошутить, а обидели кровно…
И. А. Бунин
…Репортер одной из газет задал Алексею Михайловичу Жемчужникову [53] вопрос:– Чем вы объясняете эту изумительную популярность, которую приобрели все ваши шутки, афоризмы и пр., подписанные псевдонимом «Кузьма Прутков»? – Да как вам сказать? Думаю потому, что все наши шутки носили на себе незлобивый характер, смеялись мы искренно, личностей не задевали. Алеша (гр. А. Толстой) был парень очень остроумный, брат Володя тоже… бывало, иной раз оба они начнут острить, так ведь откуда что берется? Так и сыплют, так и сыплют остротами. В книжке нашей, которую мы выпустили, наверно, десятой доли не собрано тех острот, которые на своем веку изрекли они оба. Это прямо-таки был фонтан остроумия; бывало, говоришь им: «да заткни фонтан, дай ему отдохнуть», а они еще больше, еще больше… Да, родной мой!.. – вздохнул наш собеседник: – чудное было время, невозвратное время…
…Когда мы уже все написали, мы не знали, каким псевдонимом подписать эту общую нашу пьесу. Служил у нас тогда камердинером Кузьма Фролов, прекрасный старик, мы все его очень любили. Вот мы с братом Владимиром и говорим ему: «Знаешь что, Кузьма, мы написали книжку, а ты дай нам для этой книжки свое имя, как будто ты ее сочинил… А все, что мы выручим от продажи этой книжки, мы отдадим тебе». Он согласился. «Что ж, говорит, я, пожалуй, согласен, если вы так очинно желаете… А только, говорит, дозвольте вас, господа, спросить: книга-то умная аль нет?» Мы все так и прыснули со смеха. «О, нет! говорим: книга глупая, преглупая». Смотрим, наш Кузьма нахмурился. «А коли, говорит, книга глупая, так я, говорит, не желаю, чтобы мое имя под ей было подписано. Не надо мне, говорит, и денег ваших»… А? Как вам это понравится? Когда брат Алексей (гр. А. Толстой) услыхал этот ответ Кузьмы, так он чуть не умер от хохота и подарил ему 50 руб. «На, говорит, это тебе за остроумие». Ну, вот мы тогда втроем и порешили взять себе псевдоним не Кузьмы Фролова, а Кузьмы Пруткова. С тех пор мы и начали писать всякие шутки, стишки, афоризмы под одним общим псевдонимом Кузьмы Пруткова.
Вот вам и происхождение нашего псевдонима…
ЭПИГРАММА № 1
«Вы любите ли сыр?» – спросили раз ханжу,Люблю, – он отвечал, – я вкус в нем нахожу.
1854
ПИСЬМО ИЗ КОРИНФА
Греческое стихотворение
Я недавно приехал в Коринф…Вот ступени, а вот колоннада!Я люблю здешних мраморных нимфИ истмийского шум водопада!
Целый день я на солнце сижу,Трусь елеем вокруг поясницы,Между камней паросских слежуЗа извивом слепой медяницы;
Померанцы растут предо мной,И на них в упоенье гляжу я;Дорог мне вожделенный покой,«Красота, красота!» – все твержу я…
1854
