— Я не могу там одна сидеть, понимаешь, рыжий? Под дверью все время ходят, постукивают, и мне страшно, — на родном языке ответила бразильянка.
— Конечно, конечно, жаль, что я не силен в португальском.
— Мама мне запретила приходить к ней, а я боюсь, боюсь туда возвращаться. Я никогда не бывала так долго одна, а здесь еще эти свиньи все время лезут.
— Может быть, мы найдем какой-нибудь нейтральный плацдарм для общения, например английский язык? Вы говорите поанглийски?
— По-английски? Мало. Кое-что. Ты знаешь английский? Ты англичанин?
Общение двинулось вперед семимильными шагами. Бай-бай Евгения Кулановского отодвинулось на неопределенное время. Его существование на «Святой Марии» приобретало смысл.
Вечер — прелесть. Он ласкал, обнимал, обнадеживал. И океан совсем не такой плоскогрудый. В нем было все, что нужно. Вспыхивающие гребни. Серебристые облака на невидимом горизонте. Влажное дыхание. Холодные мелкие брызги в лицо.
«…Он ничего, этот рыжий. Тихий. Мурлычет непонятно и все улыбается. И не лезет. А по-английски говорит плохо».
Оставим их.
15
Оссолоп с облегчением вздохнул.
«Наконец-то эта девчонка убралась из каюты! Я бы не хотел встретиться с ней второй раз. Разумеется, реванш за мной, но только не сейчас. Я уже не пьян, таблетки действуют отлично и мгновенно, но к черту помехи! Моя цель — Дик Рибейра. Если я это сделаю раньше шефа, то… ситуация приобретет неожиданную окраску. Уважаемый учитель, вы останетесь великим и единственным, но, но… десять тысяч но! Ваши проповеди продолжают потрясать, И умилять слушателей, вас приветствуют, вами восхищаются тысячи поклонников и поклонниц. Отели, церкви, стадионы рукоплещут вам, нередки случаи, когда обожатели уносят вас с кафедры на руках, оставляя в пальцах клочья ваших брюк. Трам, тарарам, бум! Тик-так, тик-так, часы бьют полночь, из-за занавеса появляется безответственная фигура вашего ответственного секретаря — и вы уже не фюрер, не владыка. Вы марионетка, дорогой учитель! Ма-ри-мари-мари-оне-марионеточка! Марионеточка-кокеточка, на веревочке висишь, все, что надо, говоришь. А веревочку дергает некто в вуали… Фу черт, все же голова болит. Как проникнуть в четыреста первую? Если Рибейра там, может быть, он откроет?» Оссолоп осторожно подергал ручку четыреста первой каюты. Дверь не поддалась. Он постучал. Из каюты — ни звука.
«Если великий Дик Рибейра отсутствует, то, может быть, мы познакомимся с его бытом путем непосредственного осмотра? Кое-какие детали быта могут стать путеводной нитью Ариадны. Но проникновение без разрешения хозяина рассматривается в некотором роде… Ничего, не застукают. Скажу, ошибся каютой. Прикинусь пьяным. Сдала ли девчонка ключ? Сдала. Ах умница, ах прелесть! Прощаю тебе все. Побои прошлые, побои грядущие, побои настоящие. Все тебе прощаю за то, что, уходя, ты повесила ключ от четыреста первой каюты на доску. А теперь стянуть его из-под носа портье ничего не стоит. Телефонный звонок… так… портье отвернулся… готово».
Оссолоп прошел по коридору в дальний конец, где была каюта Дика.
«Дрожат колени. Дрожат руки. Весь дрожу. Великий миг. Светлая минута. Пир угнетенного. Но… но… не будем гнать картину! Может, все липа? Цифру «401» я услышал еще в Белене, когда шеф вернулся от Толстого Педро. Да и девчонка его упомянула, а затем сюда прискакала. Но чем черт не шутит! Терпение, Джимми, терпение».
Оссолоп, слегка побледнев, вошел в каюту и быстро запер за собой дверь.
«Теперь сюда не войти без стука. Ключ-то все-таки один. И этот ключ здесь, под рукой, на столе. Приступим к тщательному и кропотливому осмотру. Немножко передохнуть. Один глубокий вздох, второй. Приседание. Асана по системе йогов. Как будто убрались круги из глаз. Итак, приступим».
16
Живчик задумчиво почесал переносицу.
— Баба упорная, но похоже, что завтра мы будем говорить с Диком. Она сделает.
— Должна, — зевнул Ленивец. — Пора позаботиться о ночлеге.
— Что же, все шлюпки к нашим услугам. Слушай, Ленивец, не заглянуть ли нам перед сном в каюту Дика? Вдруг появился?
— Это можно. Только вряд ли. Здесь заправляют две бабы. Дик появится, когда они захотят. Но проверка не помеха. Пойдем.
— Слушай, Ленивец, может, нам пока обыскать каюту Мимуазы? Вдруг Дик у нее?
— Наверное, он там. Но ее каюта — опасное дело. Служебная часть корабля. Можно нарваться. Да я уже и спать хочу. И зачем? Утром, в крайнем случае днем мы будем разговаривать с Диком.
— Чем раньше, тем лучше, — пробормотал Живчик и вставил отмычку в замок четыреста первой каюты.
Услышав царапанье в замочной скважине, Оссолоп быстро выключил настольную лампу и прыгнул на койку. В последнюю секунду он успел задернуть шторки койки.
Живчик и Ленивец вошли в четыреста первую не торопясь. «А куда, собственно, спешить? — раздумывал Ленивец. Дика здесь нет, а если придет, лишь обрадуется старым друзьям. Девчонка тоже куда-то подалась…» — Слушай, Живчик, не заночевать ли нам здесь? Заодно и хозяина дождемся. Хорошая мысль, вельо? — Ленивец блаженно развалился в кресле.
Живчик возился с отмычкой.
«Открыть открыл, а выдернуть не может. Эх ты!» — Уф, черт. Еле вылезла, проклятая. Не надо захлопывать, пусть дверь останется чуть приоткрытой. — Живчик включил верхний свет, сел во второе кресло. Сел чинно, аккуратно, не то что этот Ленивец, тот и сидит-то как свинья.
— Что ж, можно, — поджав губы, согласился он. И почему не ему пришла эта мысль? И обрадованно возразил. — А что делать с девчонкой?
— Она не придет. Напугана, — сказал Ленивец и увидел ключ от каюты рядом с настольной лампой.
Несколько мгновений они молчали, Живчик прикрыл глаза. «Отдохнуть бы где-нибудь в теплом местечке. Забиться в угол, и чтоб никто, никто не…» — Закрой дверь, — резко сказал Ленивец.
Живчик встал, и в тот же миг из-за шторы с койки Дика осьминожьим чернильным облаком метнулось к двери неправдоподобно большое темное тело Оссолопа. Он вылетел из каюты в коридор, но там зацепился и упал животом на ковер. Живчик успел схватить его за ногу и заорал:
— Стой, Дик! Это мы, твои друзья!
Через секунду Ленивец, прижимая потным горячим телом голову Оссолопа к ковру, приговаривал:
— Куда? Куда? Куда? — при этом грудь его ходила, как воздуходувки.
— Что здесь происходит?
Техник-электрик Альдо Усис любил порядок.
«Ведь если рассудить здраво, то человек отличается от животного только своей способностью создавать порядок. Настоящий правильный человек всегда знает, где, что у него лежит, в какое время он будет обедать, когда, где и с кем ляжет спать. Настоящий правильный человек. Можно не приставать с расспросами, кого я имею в виду. Всем известно, какой образцовый порядок у меня в семье. Да и на службе не могут сказать, что я неаккуратен, или, хуже того, небрежен. Взять, например, коридор, по которому я сейчас иду. Здесь полный порядок. Чисто, светло. Плафоны протерты, все лампочки целы. По обеим сторонам двадцать четыре двери кают, это всем известно. Каждая дверь имеет свой освещенный номер, чтобы пассажиры не блуждали, как дикие овцы, а шли прямо в свои каюты. Да, здесь порядок! А вот в холодильных камерах, куда меня вызвали, непорядок. Испортился холодильник. Вероятно, не выполняли как следует инструкцию по эксплуатации холодильных агрегатов. Они там, на кухне, очень часто нарушают инструкцию. Я же никогда в жизни не нарушил ни одной инструкции, и у меня на моей памяти никогда не ломался ни один электроагрегат. За исключением тех, которые имели фабричный либо заводской дефект».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
