подвяжи-ка её, не сочти за труд. Не хочу кого-нибудь пристукнуть ненароком.
Пахом начал возиться с перевязью. Агафья между тем нашла меня глазами и тихо сказала:
— Пора, Николай Александрович. Итак, по дурости своей, протянули.
Стянув с головы маску и засунув её под мышку, Пахом поинтересовался:
— О чем это вы, госпожа Агафья?
— Его укусили, - пояснила она, - Сейчас пусть снимет перчатку, и мы посмотрим.
— Снимайте, Николай Александрович, — приказал, поднимаясь Пахом. — Ну же. Коли повреждена кожа, то чем больше мы бездействуем, тем неприятнее будет лечение.
- Пахом дело говорит, - с дрожью в голосе сказала подскочившая Пелагея.
Я лишь кивнул и побрел к печи.
Остановившись на почтенном расстоянии, преклонил колени на перепачканной копотью ступеньке, снял маску, очки и котелок. А потом, зубами распутав завязки на запястье, стащил перчатку. На тыльной стороне кисти, чуть ниже мизинца, проступил багрово-синим полумесяцем синяк. Я поднес кисть к глазам, повернул к свету и пристально стал разглядывать.
- Ну и как? — подал голос Пахом.
- Как по мне - весьма недурно, — откликнулся я.
- Позвольте убедиться, Николай Александрович...
Вся комната затаила дыхание, только беспокойные мехи раздувались и сопели, гоняя воздух по трубам.
После паузы Пахом сказал:
- Вам повезло, Николай Александрович. И перчатки у вас просто отличные.
- Отличные, — согласился я. Меня охватило такое облегчение, что больше ничего в голову и не пришло.
Баюкая пострадавшую руку, я привстал с колен и как следует уселся на ступеньку. Пелагея ободрительно похлопала меня по плечу и подошла к Агафье.
- С Ильей Федоровичем скверно вышло, - обняла она женщину. - Не падайте духом.
- Приложу все усилия, спасибо тебе.
Темноглазые цыгане отирались у печи, поджидая, когда можно будет вернуться к своим хлопотам. Пахом ощутил их молчаливое нетерпение первым и обратился к товарищам:
- Так, граждане. Хватит мешать нашим кучерявым друзьм. Чтобы свежего воздуха под землей хватило на всю ночь, мехи должны поработать еще пару часов.
Здоровяк пригнул голову — то ли поклон, то ли кивок — и произнес несколько слов на цыганском. Было ясно, что он сейчас поблагодарил хозяев и извинился перед ними.
Когда мы направились к одному из боковых туннелей, они натянуто заулыбались и закачали головами, неумело скрывая облегчение.
Со чмоканьем, словно забитые воздушные шлюзы, открывались и закрывались двери. Плавно изгибаясь, коридор, освещенный ржавыми канделябрами, уводил куда-то вниз.
- Так это и есть Хранилища? — поинтересовался я.
- Не совсем, — отозвался Пахом. — На самом деле тут всего одно хранилище — просто имя прижилось. Все остальное, по сути своей, спальные места. Не шибко чисто и удобно, зато вполне себе безопасно. Собственно, вот ваша комната, Николай Александрович.
Я заглянул внутрь и увидел ровно то, что было обещано: худо-бедно прибранную, более или менее удобную на вид каморку с двумя кроватями, столом и рукомойником. У дальней стены протянулись три трубы, исходивших паром, а в углу висел облезлый киот с распятием, который смотрелся в этой комнате весьма чуждо.
- Обратите внимание на трубы, — сказал Пахом. — Они здесь для тепла, но прикасаться к ним не советую. Сразу получите ожог.
- Спасибо, что предупредили.
- Клозет у нас в конце коридора. Толком не запирается, да и пахнет там не луговыми цветами. Воду можно найти рядом с котельной. Она хранится в бочках сразу за дверью.
- Прямо царские палаты, — сказал я, разглядывая обстановку, что походила на грязную келью.
- Располагайтесь, - кивнул Пахом и удалился прочь.
Выскочив из сапог, я переместился на койку и улегся на затхлую подушку. Сил не осталось даже на то, чтобы уснуть, оттого я просто глядел в потолок, слушая тяжелую, угнетающую тишину, изредка прерываемую странными звуками.
Через некоторое время дверь моих "покоев" скрипнула и в проеме показалась голова Пелагеи.
- Николай Александрович, ну ты как?
- Жить можно. Проходите, милости просим, - сказал я поднявшись. Настроение моё как - то само собою приподнялось и мне сделалось не столь одиноко.
- Это можно, - ответила девушка, присаживаясь на край соседней койки. - Ты ничего худого не подумай, просто не хочу коротать ночь в компании этих старых дурней. Они-то ко мне со всей душой, да только я такую опеку вряд ли вынесу.
- Даже и в мыслях не было.
- Вот и славно.
- Как там госпожа Агафья?
- Горюет, но она сильная.
- Не сочтите за наглость, - сказал я, смутившись, - но меня гложит любопытство...
- Хочется знать как она потеряла руки?
Я кивнул.
- Собственно, это не секрет, - пожала плечами Пелагея. - Правую она потеряла, когда все мы бежали из города, потому что остаться означало смерть, а то и хуже. Жили мы в девятом секторе третьего кольца - на Третьей Портовой.
- Мы?
- Да, мы. Агафья подобрала меня со свалки совсем крохой, и с тех пор она мне как мать. Родная моя семья вся померла от кори: отец, мать, и пятеро братьев.
- Прости, ради бога. Я не знал...
- Не бери в голову. Так вот, Агафья со своим супругом, Василием Егоровичем, держали там одно заведеньице, туда много кто заглядывал — по большей части мужчины. Старые портовые крысы, рыбаки в промасленных дождевиках, старатели со своими пожитками, бренчащими на спине, и дела шли весьма неплохо. Подавали в основном пиво. Откашлявшись, она продолжила:
- И вот, в один из погожих деньков пришла беда: мертвые пришли дабы питаться живыми. Эта зараза застала нас с Агафьей на рынке — мы как раз закупали продукты, когда началась паника. Василий Егорович остался в тот день в трактире.
Везде уже сооружали временные преграды из хлама всякого толку. Помогали они плохо, но все-таки помогали, так что рабочие трудились вовсю. При первой же возможности, как только прошла основная волна паники, мы пробрались через ограждения и побежали в трактир.
Но там его было не видать. Трактир казался пустым, окна выломаны. Люди разбивали стекла и промышляли грабежом. Мне даже не верилось: воровать в такое время!
Зайдя внутрь, я начала его звать, пока он не откликнулся откуда-то из задней части дома. Тогда я перемахнула через прилавок, вломилась в кухню и увидела его на полу, всего истерзанного и залитого кровью. Агафья вбежала следом.
Кровь в основном была не его. Он застрелил троих безумцев, которые загнали его в угол — как
