Я глядела в его глаза, такие синие, синие, даже белки у них были голубыми, как утреннее небо над Вайдекром. Я коснулась его влажной головки, покрытой каштановым пушком, напоминавшим по цвету мои волосы. Я смотрела на его крошечные, как горошины, пальчики, увенчанные очаровательными в своей совершенности ноготками.
— Vous avez une jolie fille, [13]— одобрительно сказала что-то акушерка и занялась простынями.
— Это девочка, — сказала Селия в священном восторге.
Я не понимала ни одного слова, ни по-французски, ни по-английски. Ребенок, которого я носила так долго и осторожно, ради которого я трудилась всю ночь, был мой сын, наследник Вайдекра. Он будет концом и триумфом моих прегрешений и долгой борьбы. Это было дитя, которое должно унаследовать бесспорные права. Это был мой сын, мой сын, мой сын.
— Какая чудесная девочка! — повторила Селия.
Я так резко отвернулась к стене, что ребенок чуть не упал, и только быстрые руки Селии успели подхватить его и прижать к груди. Дитя зашлось в крике и все плакало и плакало на руках Селии.
— Заберите этого маленького выродка, — сказала я с ненавистью, не заботясь о том, что меня слышат. — Унесите его отсюда. Ты, кажется, хотела девочку, вот и получай ее. Только от меня ее уберите.
За всю ночь я ни разу не пожалела о своих словах, хотя слышала постоянный плач и звук шагов Селии, пытающейся укачать голодного ребенка. Она напевала ему колыбельную, все тише и тише по мере того, как проходила ночь. Я задремала от этого звука, а затем проснулась от гневного и горького разочарования. Всю мою жизнь мне отказывали в праве на Вайдекр. И я, которая любила эту землю больше любого из нас, которая служила ей лучше, чем кто-либо другой, которая все сделала ради нее, была разочарована опять.
Один подарок судьбы мог сделать меня матерью наследника Вайдекра. Хранила бы я этот секрет в моем сердце в течение всей жизни или однажды прошептала бы его на ухо моему взрослому сыну, показало бы время. Сейчас же я обрела ненужную бесполезную девчонку, которая будет вытеснена первым же родившимся у Селии мальчиком и после замужества будет изгнана из Вайдекра так же, как это собирались сделать со мной.
Она погубила все мои планы, и я все еще не могла смириться с горьким разочарованием Долгое, долгое ожидание ребенка, затем роды, и все это ради того, чтобы произвести на свет жалкую девчонку — нет, это было слишком горьким укором. В моих пустых снах я горевала о неродившемся ребенке, сыне, которого я создала в своем уме с гордостью и нежностью. И мои горестные мысли обратились не к Гарри, а к Ральфу, и я сказала ему: «Я тоже лишилась всего. Ты не один пострадал во имя Вайдекра. Ты потерял ноги, а я потеряла сына». Ральф, он мог бы понять мое горе.
Но когда я заснула, мне явился образ страшного всадника на огромной черной лошади, и я, с криком проснувшись, села в постели.
Был уже день. Через закрытую дверь я слушала суету приготовляемого завтрака и почувствовала вдруг сумасшедший голод. Все мое тело болело: я чувствовала себя так, будто меня в пах ударил копытом жеребец, и была уставшей, как после дня охоты. Мой живот неприятно колыхался, как молочный пудинг, — этим мне предстоит еще заняться. Я приподняла ночную рубашку, чтобы осмотреть мои бедра и колени — в последние месяцы беременности они просто исчезли из виду. И затем я поблагодарила богов за то, что мой пупок опять стал хорошеньким маленьким углублением вместо той разверстой ямы, в которую он превращался по мере роста плода.
Поглощенная чувством самоудовлетворения, я встретила улыбкой Селию, вошедшую с подносом, на котором стоял мой завтрак. Кто-то уже побывал в саду и нарвал для меня белых фиалок, влажный, прохладный запах которых напомнил мне о лесах Вайдекра, где белые и синие фиалки, как озерца, сверкают между корнями деревьев. Одновременно с ним в комнату вплыл чудный запах крепкого кофе Мадам, свежих золотистых круас-санов и бледного, несоленого масла. Я почувствовала такой голод, будто постилась целый год.
— Отлично, — сказала я, поставила поднос на колени и быстро обмакнула круассан в кофе. И только когда я, покончив с едой, очистила тарелку от каждой крошки, я заметила, что Селия выглядит бледной и уставшей.
— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила я удивленно.
— Я устала, — голос Селии звучал тихо, но в нем чувствовалась некая сила, понять которую я пока не могла. — Девочка всю ночь плакала. Она голодна, так как не берет ни соску, ни козье молоко. У кормилицы, которую мы наняли, пропало молоко, и теперь Мадам подыскивает другую. Я боюсь, что дитя голодает.
Я откинулась на подушки и наблюдала за Селией из-под длинных ресниц. Мое лицо было непроницаемо.
— Думаю, что ты могла бы покормить ее сама, — ровным голосом продолжала Селия. — Только до тех пор, пока мы не найдем другую кормилицу. Боюсь, что у тебя нет выбора.
— Я надеюсь, что мне не придется делать этого, — после краткого колебания сказала я, словно проверяя силу этой незнакомой Селии. — Я бы хотела, ради нее и всех нас, видеть ее как можно меньше, особенно в эти первые дни, пока я еще так слаба. — Я позволила моему голосу слегка дрогнуть, следя, как ястреб, за реакцией Селии. Она мгновенно раскаялась и тихо сказала, глядя на меня виноватыми глазами:
— О, Беатрис, прости меня. Я была не права, думая только о ребенке. Конечно, я понимаю, что ты совсем обессилена. Заботы о малышке вытеснили из моей головы мысли о тебе. Прости меня, пожалуйста, моя дорогая.
Я кивнула и улыбнулась, посторонившись, чтобы Селия забрала поднос. Затем я улеглась в постель со вздохом блаженного удовлетворения, который Селия приняла за вздох изнеможения.
— Я оставлю тебя отдыхать, — сказала она. — Не бойся за маленькую. Я найду способ накормить ее. — Я кивнула. Сколько угодно. Если б это был сын, мой мальчик, мой долгожданный сын, разве я доверила бы его какой-то грязной французской крестьянке с ее грязным французским молоком. Но девочка пусть живет как знает. Сотни детей растут на муке с водой, пусть она растет так же. Многие из них умирают от такой диеты. Ну что ж, возможно, это был бы выход для нее. Заставить Селию хранить этот секрет всю жизнь отнимет у меня слишком много сил, и не исключено, что наши отношения испортятся. Эти усилия и борьба были бы невысокой ценой за счастье видеть моего сына наследником, но девчонка не стоила того. Это неполноценное существо не заслуживает таких забот, да оно и вообще не стоит ничьих забот. В разочаровании я закрыла глаза и опять задремала.
Когда я проснулась, моя подушка была мокрой от слез, пролитых мною во сне. И когда я почувствовала прикосновение мокрого полотна к щеке, слезы полились опять. Как далеко моя родина от этой слишком натопленной комнаты в чужом городе. Нас разделяют угрюмые моря серых волн. Вайдекр далек от меня, и так же далеко от меня обладание им. Оно являлось мне, как чаша святого Грааля и оставалось таким же недостижимым. Я отвернулась к стене и произнесла одно только слово, имя единственного человека, который мог подарить мне Вайдекр: «Ральф».
Затем я уснула опять.
Днем Селия опять вернулась с новым подносом для обеда. Там лежали артишоки, грудка цыпленка, рагу из овощей, пирожное, стакан молока и немного сыру. Я все съела с таким аппетитом, будто целый день гуляла по полям. Она подождала, пока я закончу, и затем налила мне полный стакан ратафии. Я удивленно подняла голову, но все-таки выпила его.
— Акушерка говорит, что тебе следует пить это днем, а вечером — пиво, — пояснила Селия.
— Для чего? — лениво поинтересовалась я, откидываясь на подушки и наслаждаясь приятным вкусом во рту.
— Чтобы появилось молоко, — твердо сказала Селия.
Тут я впервые обратила внимание на тонкие морщинки у ее глаз, которых я не видела прежде. Подобное нежному цветку лицо от этого не стало хуже, но в нем появилось новое выражение. Я опустила глаза, чтобы скрыть изумление. Селия восприняла материнство очень тяжело, и если так пойдет дальше, то к возвращению домой она потеряет свое очарование, в то время как я буду гладкой и отдохнувшей, как избалованный котенок.
