и людское варево заколыхалось.
Женский голос с паническим ужасом произнес:
— Что вы дышите на меня? Дышите куда-нибудь в сторону!.. — И ответили скомканным басом: А я на вас не дышу!.. — Как не дышите, что ж я, по-вашему, и не чувствую?!.. — Бросьте, дамочка, здесь дышат пятьсот человек!.. — Но они же все дышат, как люди, — в обратную сторону!.. — Успокойтесь, гражданка, не надо так нервничать и кричать!.. — Я не нервничаю, я обоснованно возмущаюсь!.. — Эй, послушайте, хватит здесь разводить дрязготню!.. — Надоело!.. — А вы с какой стати тут вмешиваетесь?!.. — Потому что я тоже хочу спокойно доехать домой!.. — Ну и едьте себе!.. — А может быть, он — заразный?.. — Я — заразный?!.. — Конечно, вон — прыщики на лице!.. — Да сама ты, наверное, только что — из психбольницы!.. — Хам!.. — Свихнутая!.. — Трахнутый!.. — Стерва!.. — Бандюга!.. — Пирда!.. — Нет, я так не оставлю, я вызову — милиционера!.. — Вызывай, кого хочешь, тебя же и заберут!.. — Тихо, граждане!.. — С-сука!..
— Водитель, остановите!!!.. — Привяжите ее!.. — Да успокойтесь вы, наконец!..
Впрочем, все это как-то само по себе рассосалось. Вероятно, запал нерастраченной страсти уже прогорел. Завывая мотором, автобус сворачивал в закоулки. За спиной у себя я вдруг услышал стремительный разговор.
Говорили, по-моему, двое — хроническим сдавленным шепотом. И при этом один их них часто покашливал — словно больной:
— За три тысячи? Знаешь, мне что-то не верится… — Говорю тебе: точно! Серега же — проскочил… — Ничего пока неизвестно насчет твоего Сереги… — Почему неизвестно? Передавал же он оттуда привет… — Как? Письмом? Или вы разговаривали по телефону?.. — Ты что — чокнулся? По телефону об этом не говорят. Передал на словах, через этого… как его… через Вадика… — То есть, после отскоча контактов ты с ним не имел?.. — Я не знаю, Виталий, на что это ты намекаешь… — Слушай, Женя, ты — умный и грамотный человек. Переход, документы, мгновенная натурализация. И всего за три тысячи?.. — Серега же — проскочил!.. — Да опомнись! Гниет твой Серега в болоте!.. — Так ты думаешь — что… — Какие же вы индюки! Вас же можно ощипывать — прямо живыми!.. — А ты знаешь, Виталий, я, видимо, все равно соглашусь. Может быть, ты и прав, но там — хоть какие-то шансы. А у нас — безнадежность, сумятица, полный распад. Ты, наверное, слышал, что начинается эпидемия?.. — Ладно, дело твое, но хотя бы — купи пистолет. В крайнем случае пару подонков — прихватишь… — Нет, Виталик, оружия я не возьму. Не могу убивать, все равно ничего не получится… — А положат в болоте?.. — Ну что же, ну значит — не повезло… — Женя, Женя! Какое-то это ребячество!.. — Да, наверное. Но ведь совсем не хочется жить. Потому что как будто проваливаешься в навозную жижу…
Разговор этот не на шутку заинтересовал меня. Речь, по-видимому, шла о деятельности «Гермеса». Тридцать пять человек, установленных за последний квартал. И причем, тридцать пять — это, видимо, меньше, чем половина. Лишь вчера Костя Плужников жаловался, что нет никаких следов. И что группа розыска крутится практически вхолостую.
Я, как крыса в капкане, отчаянно завертел головой. Но в салоне, набитом сверх всякого разума, было не повернуться. А тем более именно в эту секунду автобус вошел в поворот, и меня распластало — на ребрах, локтях и портфелях. Перестроился клин выходящих — на следующей, у метро. И меня развернуло, в итоге совсем отодвинув. Только здесь я внезапно сообразил, что — при чем тут метро? Ну, при чем тут метро? — я же должен был ехать в противоположную сторону. Ведь жена будет ждать меня на углу Колокольного и Стремянной.
Как помешанный, я начал протискиваться к задней двери. Те же локти, портфели и ребра массировали меня, и когда я вдруг вывалился на улицу, то был как из бани. Ныли кости и звенела в ушах глухота. А рубашка на мне была абсолютно изжеванная.
Я так долго, подробно и тщательно пересказываю события этого дня, потому что в известной степени этот день был последней — предельной — границей. Завершалась привычная старая ровная скучная жизнь. И, как черный цветок, распускалось над городом нечто неведомое. Непривычное глазу в жестокой своей новизне. Но тогда я, естественно, об этом еще не догадывался и шарахался от нелепых случайностей, словно мышь, и за глыбами фактов не видел железной закономерности.
В общем, транспорт в обратную сторону я прождал еще целых пятнадцать минут, а затем ровно столько же трясся в автобусе на Стремянную. Эти полчаса опоздания, вероятно, спасли мне жизнь.
Правда, поначалу это не было очевидно. Потому что жена, как разъяренная фурия, набросилась на меня.
Я, оказывается, последнее время полностью ею пренебрегаю. Забываю, отмахиваюсь, не слушаю, о чем она мне говорит. Было сказано: встречаемся в половине шестого. А сейчас сколько времени? Нет, ты все-таки посмотри на часы! Это самое и называется, между прочим, неуважением. Между прочим, опаздываю я уже не в первый раз. Да, работа, но есть еще и другие обязанности. И к тому же еще неизвестно — какие из этих обязанностей важней. Близнецы, между прочим, уже совершенно изнылись. Ныли, ныли — пришлось их легонечко наказать. Но ведь, если подумать, они же нисколько не виноваты. Просто им тяжело: целый час, утомительная жара. Разумеется, оба измучились и устали. Хорошо еще удалось их — хотя бы немного занять…
В общем — речь прокурора, обвинительное заключение.
Близнецы с упоением слушали эту тираду — тараща глаза. Жуткой мимикой подтверждая, что — точно, не виноваты. Оба были в разводах мороженого — до ушей. А надутые мокрые губы — залеплены жвачкой. Вероятно, поэтому они и не могли говорить. Впрочем, это нисколько им в данный момент не мешало. Оба тут же, как волкодавы, повисли на мне и, мыча, повлекли к переулку, где жил дядя Паня. Я б, наверное, рухнул, как куль, но жена подхватила меня и, взяв под руку, уже нормальным тоном сказала:
— Может быть, нам и в самом деле уехать под Ярославль? Я ведь, собственно, потому и хотела сегодня увидеться с дядей Паней.
— Ну конечно! Хотя бы на месяц! — обрадованно воскликнул я. — А за месяц, уж будь уверена, здесь все наладится. — Я вдруг вспомнил предупреждение генерала Харлампиева насчет семьи. — Разумеется, поезжайте, билеты я вам обеспечу…
— Но ведь ты понимаешь, что одна я там не смогу, — сказала жена.
Я как будто с размаху ударился лбом о кирпичную стену:
— Елки-палки! Давай мы не будем жевать это в тысячный раз!
— А ты
