Читаем без скачивания Проклятие двух Мадонн - Екатерина Лесина

Слишком много здесь от картины, то ли натюрморт – мертвая природа былых отношений, – то ли групповой портрет. Игорю даже название подбирать не пришлось, само возникло – «Случайные люди». Паломники и богомольцы, готовые внимать словам апостола.

Вот же прицепилась ассоциация.

– Знаете, мне всегда казалось, что жизнь справедлива. Что посеешь, то и пожнешь… ветер бурей обернется и так далее. – Петр говорит неторопливо, тщательно проговаривая каждое слово. Тянет, тянет время и внимание, хотя и так на перекрестье взглядов.

– Места тут черные, я не суеверный, но строить дом там, где людей расстреливали, не решился бы…

– А их везде расстреливали, – не преминул заметить Василий, а мент замечание проигнорировал, будто и не услышал. А может, и вправду не услышал.

– А может, и не в доме дело, может, и вправду, ни при чем место…

– Послушайте, любезный. – Евгения Романовна произнесла слово «любезный» с тем неизбывным аристократизмом, который всегда поражал Игоря. – Вы явились сюда специально, чтобы читать нам лекцию о морали? Увольте. А лучше предоставьте сию обязанность тем, кому по долгу положено. У вас, сколь помнится, обязанности иные.

– Иные. – Петр улыбнулся, костистое лицо стало чуть мягче и даже добрее. – И поверьте, я бесконечно рад тому, что по этим самым обязанностям мне не нужно отпускать чужие грехи. Итак, у нас в активе два убийства и одно нападение с последствиями, которые оказались в равной степени непредсказуемы как для нападавшего, так и для жертвы. Вот, знаете, ведь на самом деле все просто, до того просто, что аж противно, и если бы не ваша параноидальное стремление защищать мелкие тайны…

– Молодой человек, ближе к делу. – Черный веер очертил гневный полукруг.

– Я и так ближе некуда. С кого начать? С вас? Пожалуйста, две тайны, одну зовут мадам Ашари, ясновидящая… хотя на самом деле мошенница. Вторую…

– Вы не имеете права. Это частная жизнь, я буду жаловаться…

– Жалуйтесь. Все всегда жалуются, только мне плевать. – Петр неожиданно повысил голос. – Да, черт побери, мне плевать на все ваши жалобы, потому что вы только и умеете, что скулить да требовать справедливости и защиты от произвола…

– Вас уволят.

– А я сам уволюсь. Знаете, заколебало за копейки в чужом дерьме копаться.

– Ну конечно, всем подавай работу, чтобы и платили, и без дерьма… – Тон Евгении Романовны не изменился ни на йоту, отчего слово «дерьмо» приобрело особо оскорбительный оттенок. – И чтобы с чистыми руками на небо.

– Мне пока и на земле неплохо. – Петр стоял посреди комнаты, нескладный, некрасивый, пролетарски простой и оттого раздражающе чуждый. – И плевать, что вы обо мне думаете или будете думать. И что жаловаться полетите, и что уволят, я одного не могу понять: как так можно было жить, а? Годами прячетесь, зарываете тайны в песочек и довольны – никто не видит, никто не знает… но вы, кажется, просили поближе к делу? Извините, отвлекся и увлекся. Если поближе, то… вторую тайну мадам Берты зовут Анатолий.

– И что? – Василий щелкнул зажигалкой, звук вроде бы тихий, но по нервам резанул.

– И ничего. Анатолий Аксаков, сын близкой подруги.

– Он, он хороший мальчик… умный и Машеньку любит… – Тетушка Берта смотрела испуганно и вместе с тем виновато, а Игорь все никак не мог понять, что за Анатолий и почему тетушка так боится.

– Машеньку он использовал и бросил, точно так же, как до этого Любу… полагаю, следующей на очереди была Татьяна?

– Я не знаю! Я ничего не знаю! Я просто… просто помогала мальчику, и все! – Тетушка закрыла ладонями лицо, желтоватая пергаментная кожа в узоре морщин, розовый лак и полураскрытый веер на тонкой цепочке.

– А по-моему, вы прекрасно все знали. Ваша племянница Люба рассказала, что произошло. Никакой коллекции и обманувшей партнерши… точнее, идея была, но племянница сама продала долю, так? У Анатолия возникли крупные неприятности, а она так хотела помочь любимому…

– Ублюдок он, – внезапно отозвалась Мария. – Ублюдок и сукин сын… чтоб сдох, чтоб шею свою поганую свернул… чтоб эти деньги поперек горла стали!

– Машенька, да что ты такое говоришь? – Тетушкин голос отдавал фальшью посеребренной фольги. Петр же молчал, не торопясь прервать перепалку.

– А то и говорю. Ублюдок он. И со мной, и с ней… вы ведь познакомили. Походатайствовали за бедного мальчика, который в Москву приехал, а жить негде… он душу из меня тянул. И вытянул все, что еще оставалось, вытянул. Я ж любила этого урода, любила…

– Машенька, он же совсем ребенок.

– Ребенок? – Мария рассмеялась, и Бехтерин отметил, что смех ее незнаком, неприятен, резок, будто песок со стеклом смешали. – Трахается он не как ребенок… и нечего морщиться. Да, я с ним трахалась, точнее, это он трахался и со мной, и с Любашей, а может, и еще с кем. Он вообще потрахаться любит, альфонс гребаный. Думаете, я не понимала, чего ему от меня надо? Понимала, а все равно любви хочется, и чтобы одна-единственная, и на руках чтоб носили, и цветы без повода… пусть мною же оплаченные, но из его рук. А он, сука, Любашу кинул.

– И вы об этом не догадывались? – тихо поинтересовался Петр.

– Ну отчего же, догадывалась. – Мария подалась вперед. – А ведь и она догадывалась, только, как и я, молчать предпочитала, удобно ведь. Толенька – мальчик самостоятельный, на привязи не сидит, явишься без предупреждения, так и дверь не откроет. Да и зачем без предупреждения? Позвонить, поговорить… «Мари, милая, я так рад тебя видеть, но, увы, занят…» Мне одной этот мальчик был не по карману, чересчур высокие запросы, а Любаша не поняла.

Эта женщина была чужда и неприятна Игорю. Как и ее смех. Маша не такая, Маша улыбается, не разжимая губ, потому что стесняется крупных и чуть неровных зубов. Маша любит шоколадные пряники, молоко и карамельки «Взлетные», а еще строгие костюмы темных тонов… она похожа на французскую актрису, имя которой Игорь забыл, но не на эту поджаро-черную кошачье-опасную женщину.

– Он просто понял, что дальше с двумя опасно… а может, и вправду сообразил, что Танька необработанной осталась. В деньгах и аферах Толенька быстро соображает.

– Быстро, – согласился Петр.

– И в женщинах… все привычки, все мелочи… любимые блюда, напитки, музыка, книги… поначалу он был замечательным собеседником, тонко чувствующим настроение и читающим мысли. Знаете, каково это, когда наконец встретишь человека, который думает не просто в одном с тобой направлении, но теми же словами, теми же образами… спасибо, тетя, научили. И как к Любаше подойти, надо полагать, тоже вы посоветовали? Вы же все про нас знаете.

– Нет ничего печальнее старой девы, которая пытается доказать всему миру, что ей нет дела до любви, – неожиданно жестко заметила тетушка. – Мне казалось, что ты поймешь, образумишься. Да и Толенька неплохой мальчик. Разница в возрасте? Сейчас это не так и страшно.

– А когда он Любашу на деньги развел, когда разыграл этот фарс с избиением якобы за долги? Она собрала нужную сумму, быстро, очень быстро… знаете, на что он потратил? Купил себе «Порше», это ведь так шикарно. Но Толеньке было мало, начал требовать денег у меня. А у меня нету. Закончились. И свои, и чужие, то, что на журнал предназначалось, и касса наша… хоть самой квартиру продавай, чтобы оправдаться. И я сказала «нет».

– Он вас бросил? – тихо спросил Петр, он уже не выглядел столь агрессивным, скорее уж растерянным.

– Бросил. А вас это удивляет? Мужчины всегда бросают женщин, стоит им получить желаемое, причем не столь важно, чего они желали. Ублюдок сказал, что я старовата и он найдет кого помоложе. Пускай, мне уже плевать… и на тебя, тетушка, тоже плевать, хотя и сволочь ты…

– Ей просто нужны были деньги. – Петр не оправдывал – объяснял, и Игорь внимательно слушал объяснения, хотя было противно. Дьявольски противно. И ведь знала же Машка, что с сестрой случилось, но не сказала, придумала про фирму и долг. Зачем?

– Мы прокляты, – теперь наступил черед откровений для тети Берты. – Место это проклято, и род наш, и картины, которые Георгий нашел… как появились, не стало в доме мира, погань одна и темнота. А вы не видите, никто не видит и не понимает.

– Кроме вашей мадам… этой… забыл. Взялась снять проклятие, но вот что-то оно не поддавалось снятию.

– На крови замешано. Не верите? А я сама кровь видела, которая на портретах этих… от них все беды.

– Конечно, – согласился Петр. – Итак, с этими разобрались, идем дальше. Мадам Сабина… ну, у вас даже не тайна, так, дамский секрет. Сердечный друг, не имеющий ровным счетом никакого отношения к данной истории.

– Мама? – Василий удивленно вскинул бровь.

– Я женщина, и я не настолько стара, чтобы забыть об этом. – Маменька нервно дернула плечиком. – И вообще сказано же, отношения к делу это не имеет.

– Верно, – Петр оглянулся и, отыскав взглядом Татьяну, удовлетворенно хмыкнул. – Татьяна… хорошая девочка, всеобщая любимица. Наркоманка.