1815
К другу. Впервые — «Опыты», стр. 101—105. Печ. по ним с учетом правки ст. 56, сделанной Батюшковым при подготовке нового издания книги. Обращено к П. А. Вяземскому. На полях «Опытов» Пушкин написал об этой элегии: «Сильное, полное и блистательное стихотворение... Звуки италианские! Что за чудотворец этот Б‹атюшков›» (П, т. 12, стр. 267—268).
Фалерн — фалернское вино, прославленное римскими поэтами; здесь — вино вообще.
Где дом твой, счастья дом? Имеется в виду московский дом Вяземского, в котором часто собирались поэты, пострадавший в 1812 г. во время наполеоновского нашествия.
Веспер — вечерняя звезда Венера.
Как в воздухе перо кружится здесь и там, Как в вихре тонкий прах летает — перефразировка строк «Вечернего размышления о божием величестве, при случае великого северного сияния» Ломоносова (1743): «Как в сильном вихре тонкий прах, в свирепом как перо огне».
Риза странника — слова из песни Жуковского «Путешественник» (1809).
Пробуждение
("Зефир последний свеял сон...")
Зефир последний свеял сонС ресниц, окованных мечтами,Но я — не к счастью пробужденЗефира тихими крылами.Ни сладость розовых лучейПредтечи утреннего Феба,Ни кроткий блеск лазури неба,Ни запах, веющий с полей,Ни быстрый лет коня ретиваПо скату бархатных луговИ гончих лай и звон роговВокруг пустынного залива —Ничто души не веселит,Души, встревоженной мечтами,И гордый ум не победитЛюбви — холодными словами.
Вторая половина 1815 (?)
Пробуждение. Впервые — ВЕ, 1816, № 11, стр. 183, с эпиграфом из Петрарки: «Cosi mi sveglio a salutar l’Aurora» («Так пробуждаюсь я, чтобы приветствовать зарю») (сонет 164 из цикла «Сонеты и канцоны, написанные при жизни Лауры»). Печ. по «Опытам». Отзыв Белинского см: Б, т. 7, стр. 238.
Элегия
("Я чувствую, мой дар в поэзии погас...")
Я чувствую, мой дар в поэзии погас,И муза пламенник небесный потушила; Печальна опытность открыла Пустыню новую для глаз.Туда влечет меня осиротелый гений,В поля бесплодные, в непроходимы сени, Где счастья нет следов,Ни тайных радостей, неизъяснимых снов,Любимцам Фебовым от юности известных,Ни дружбы, ни любви, ни песней муз прелестных,Которые всегда душевну скорбь мою,Как лотос, силою волшебной врачевали. Нет, нет! себя не узнаю Под новым бременем печали!Как странник, брошенный из недра ярых волн,На берег дикий и кремнистыйВстает и с ужасом разбитый видит челн,Валы ревущие и молнии змиисты,Объявшие кругом свинцовый небосклон;Рукою трепетной он мраки вопрошает, Ногой скользит над пропастями он, И ветер буйный развеваетМолений глас его, рыдания и стон... —На крае гибели так я зову в спасенье Тебя, последний сердца друг!Опора сладкая, надежда, утешенье Средь вечных скорбей и недуг!Хранитель ангел мой, оставленный мне богом!..Твой образ я таил в душе моей залогомВсего прекрасного... и благости творца.Я с именем твоим летел под знамя брани Искать иль гибели, иль славного венца.В минуты страшные чистейши сердца даниТебе я приносил на Марсовых полях:И в мире, и в войне, во всех земных краяхТвой образ следовал с любовию за мною;С печальным странником он неразлучен стал.Как часто в тишине, весь занятый тобою,В лесах, где Жувизи гордится над рекою,И Сейна по цветам льет сребряный кристалл,Как часто средь толпы и шумной, и беспечной,В столице роскоши, среди прелестных жен,Я пенье забывал волшебное сиренИ мыслил о тебе лишь в горести сердечной. Я имя милое твердил В прохладных рощах АльбионаИ эхо называть прекрасную учил В цветущих пажитях Ричмона.Места прелестные и в дикости своей,О камни Швеции, пустыни скандинавов,Обитель древняя и доблестей и нравов!Ты слышала обет и глас любви моей,Ты часто странника задумчивость питала,Когда румяная денница отражалаИ дальные скалы гранитных берегов,И села пахарей, и кущи рыбаков Сквозь тонки, утренни туманыНа зЕркальных водах пустынной Троллетаны.Исполненный всегда единственно тобой,С какою радостью ступил на брег отчизны!«Здесь будет, — я сказал, — душе моей покой,Конец трудам, конец и страннической жизни».Ах, как обманут я в мечтании моем!Как снова счастье мне коварно изменило В любви и дружестве... во всем, Что сердцу сладко льстило,Что было тайною надеждою всегда!Есть странствиям конец — печалям никогда!В твоем присутствии страдания и муки Я сердцем новые познал. Они ужаснее разлуки,Всего ужаснее! Я видел, я читалВ твоем молчании, в прерывном разговоре, В твоем унылом взоре,В сей тайной горести потупленных очей,В улыбке и в самой веселости твоей Следы сердечного терзанья...
Нет, нет! Мне бремя жизнь! Что в ней без упованья? Украсить жребий твойЛюбви и дружества прочнейшими цветами,Всем жертвовать тебе, гордиться лишь тобой,Блаженством дней твоих и милыми очами,Признательность твою и счастье находить В речах, в улыбке, в каждом взоре,Мир, славу, суеты протекшие и горе,Всё, всё у ног твоих, как тяжкий сон, забыть!Что в жизни без тебя? Что в ней без упованья,Без дружбы, без любви — без идолов моих?.. И муза, сетуя, без них Светильник гасит дарованья.
Вторая половина 1815 (?)
Элегия. Первая часть элегии (55 стихов) впервые — «Опыты», стр. 30—32, под заглавием «Воспоминания», с подзаголовком «Отрывок» и с первой строкой точек; после ст. 55 также находилась строка точек, снова подчеркивающая «отрывочность» поэтического повествования. Печ. по изд.: «XXV лет. 1859—1884. Сборник, изданный обществом для пособия нуждающимся литераторам и ученым», СПб., 1884, стр. 201—204, где опубликовано по рукописному сборнику, принадлежавшему Жуковскому (ГПБ). Батюшков не опубликовал стихотворения полностью по соображениям интимного характера: во второй части его (32 стиха) довольно откровенно говорилось о неразделенной любви поэта к А. Ф. Фурман. Текст «Опытов» имеет разночтения, кроме того, он на три стиха меньше соответствующего ему отрывка в рукописи: отсутствовали стихи 16 и 18—19. Батюшков не хотел, чтобы рукописи его любовных элегий, находящиеся у Жуковского, кем-нибудь читались. 27 сентября 1816 г. он писал Жуковскому: «Вяземский послал тебе мои элегии. Бога ради, не читай их никому и списков не давай, особливо Тургеневу. Есть на то важные причины, и ты, конечно, уважишь просьбу друга. Я их не напечатаю» (Соч., т. 3, стр. 404). Опущенное Батюшковым продолжение элегии показывает, что А. Ф. Фурман не разделяла чувства поэта.
Как лотос, силою волшебной врачевали. По древнегреческому преданию, цветы лотоса давали забвение вкусившему их человеку (см. IX песнь «Одиссеи» Гомера).
Жувизи — замок около Парижа.
Сейна — река Сена.
В столице роскоши — то есть в Париже, где в 1814 г. был Батюшков.
Ричмон — городок, находящийся близ Лондона.
Троллетана — водопад в Швеции.
Песнь Гаральда Смелого
("Мы, други, летали по бурным морям...")
Мы, други, летали по бурным морям,От родины милой летали далеко!На суше, на море мы бились жестоко;И море, и суша покорствуют нам!О други! как сердце у смелых кипело,Когда мы, содвинув стеной корабли,Как птицы неслися станицей веселойВкруг пажитей тучных Сиканской земли!..А дева русская Гаральда презирает.
О други! я младость не праздно провел!С сынами Дронтгейма вы помните сечу?Как вихорь пред вами я мчался навстречуПод камни и тучи свистящие стрел.Напрасно сдвигались народы; мечамиНапрасно о наши стучали щиты:Как бледные класы под ливнем, упалиИ всадник, и пеший... владыка, и ты!..А дева русская Гаральда презирает.
Нас было лишь трое на легком челне;А море вздымалось, я помню, горами;Ночь черная в полдень нависла с громами,И Гела зияла в соленой волне.Но волны напрасно, яряся, хлестали:Я черпал их шлемом, работал веслом:С Гаральдом, о други, вы страха не зналиИ в мирную пристань влетели с челном!А дева русская Гаральда презирает.
Вы, други, видали меня на коне?Вы зрели, как рушил секирой твердыни,Летая на бурном питомце пустыниСквозь пепел и вьюгу в пожарном огне?Железом я ноги мои окрыляя,И лань упреждаю по звонкому льду;Я, хладную влагу рукой рассекая,Как лебедь отважный по морю иду...А дева русская Гаральда презирает.
Я в мирных родился полнОчи снегах;Но рано отбросил доспехи ловитвы —Лук грозный и лыжи — и в шумные битвыВас, други, с собою умчал на судах.Не тщетно за славой летали далекоОт милой отчизны по диким морям;Не тщетно мы бились мечами жестоко:И море, и суша покорствуют нам!А дева русская Гаральда презирает.
Между февралем и 17 июля 1816
