Вереванне волей-неволей приходилось то и дело оставлять нас с Иреной одних.
– Ну зачем ты это делаешь? Разве она не понимает? – нервным шепотом корила меня Ирена, не отрываясь от рукописи. В такие свободные от Верыванны минуты мы выяснили, что я не смею пригласить Ирену к себе, – за этим приглашением, независимо от моего намерения, всё равно будет скрываться оскорбительный для нее нечистый предумысел пошлых любовников, а кроме того, в моем доме жил ведь Владыкин. Ирена могла появиться на Гагаринской раньше, до того как она еще не чувствовала за собой «состава преступления», теперь же это исключалось безоговорочно.
Накануне выходного, уже перед концом работы, я сказал Ирене, что буду ждать ее завтра на рынке у входа в овощной павильон.
– Нам надо спокойно поговорить хотя бы десять минут. Неужели ты не можешь отлучиться за продуктами?
– Нет. Это он делает сам! – У Ирены резко дернулась голова. – Но я смогу пойти в центральную библиотеку. По субботам она открывается с двенадцати часов… Смотри, пожалуйста, в рукопись.
– А, будь она проклята! – сказал я.
– Пожалуйста, прошу тебя… И не кури так часто. Мне ведь придется выходить вместе с Верой. Она и так уже…
Я не знал, что́ это «она и так уже», потому что явилась Вераванна. Она почему-то не оставалась в коридоре больше минуты, – наверно, считала, что за это время дым от моей сигареты улетучивался полностью.
Библиотека работала по выходным не с двенадцати, а с двух часов дня до одиннадцати вечера. Было ветрено, и несло мелкой крупой, секущей лицо. Я зашел в соседний с библиотекой подъезд. Минут через двадцать Ирена показалась в конце улицы. Ветер дул ей навстречу, и она шла осторожно, мелкими скользящими шагами, как ходят в больнице те, кому разрешено самостоятельно являться на перевязку. В подъезде, куда я поманил ее издали, сквозяще гудел ветер.
– Встретил там знакомых? – встревоженно спросила Ирена осипшим голосом. Я сказал, что библиотека откроется только в два часа. – Как же теперь? Мне нельзя оставаться на холоде… А где твой «Росинант»?
Я объяснил. В просторных рукавах шубы ее острые локти дрожали хило и зябло. Ирена высвободила их из моих рук с жалкой нездоровой гримасой, будто я причинил ей боль.
– Не трогай меня, Антон. Я пойду домой… Но мне нужно было что-то сказать тебе… А тут нельзя.
– Зайди вот в ту нишу и прислонись к стене, она совсем чистая, – сказал я, – сейчас найду такси.
– Нет-нет, в такси говорить об этом тоже нельзя, слышишь? Не надо!
По улице я побежал под ветер – шансы отыскать пустое такси в том или в этом конце ее были равноценны. Я не догадывался, что́ намеревалась сказать мне Ирена, и всё же страшился и не хотел этого разговора, – он не мог быть благополучным для меня при этой ее походке и жалкой больной гримасе, когда я дотронулся до ее локтей. Не мог! Я бежал и надеялся, что такси мне не попадется. Не встретится. А если и попадется, то Ирена сама ведь предупреждала, что там разговаривать будет невозможно. Завтра же, в воскресенье, мы никак не сможем увидеться, а до понедельника всё образуется. Мало ли как! Надо только переждать немного – и всё. Как в тот раз, когда пришло письмо из журнала… Такси вынырнуло из переулка прямо передо мной. «Не заметить» на холоде его ярый зеленый глаз оказалось бы невероятным для кого угодно, и я поднял руку. В машине было по-летнему тепло: юный шофер сидел без пиджака, в одной белой нейлоновой рубашке, – это удачно оттеняло его темные стильные волосы, разделенные пробором как у Иисуса Христа.
– Вон в том подъезде заберем человека, высадим его возле Перовской, а сами поедем на Гагаринскую, – сказал я ему, садясь рядом. Он кивнул.
У подъезда, не выходя на тротуар, я открыл заднюю дверь и, когда Ирена медленно и боязливо пошла к машине, подумал с отвращением к себе, как хотел поплевать Хохолкову на плешь, как презираю Владыкина за его будто бы смиренно-холопское лукавство, хотя сам я просто-напросто детприемовский подонок, если способен – вполне был способен! – оставить Ирену одну с ее «неблагополучной» для меня тайной. Как только она осторожно уселась на заднем сиденье за моей спиной, я приказал шоферу ехать в аэропорт.
– Трояк за скорость, – сказал я.
Он с уважительной завистью посмотрел на мою куртку.
В аэропортовском кафе было чисто, а главное: безлюдно. Мы выбрали угловой столик под фикусом и сели спиной к дверям. Я заказал бутылку шампанского, тарелку креветок и плитку шоколада «Цирк», так как «Аленки» не оказалось. Мне очень хотелось сказать Ирене что-нибудь веселое, но она недоступно, с предслезным напряжением смотрела в окно на заснеженное аэродромное поле, где устало сидели белые самолеты, и ничего радостного не приходило на ум. Я бесшумно открыл бутылку и налил шампанское в бокалы.
– Антон, я сделала… Я была беременна, – жалобно сказала Ирена в окно, и голова ее дернулась вверх и вбок. То, что воровато прошмыгнуло тогда в моем мозгу, было оскорбительной несправедливостью к Ирене, и она, наверно, уловила это, потому что обернулась ко мне лицом. – У меня есть знакомая, врач… Никто ни о чем не догадался…
Моему телу вдруг стало больно. Мне было больно всюду, и я молча глядел на Ирену и не выпускал из рук бутылку. Ирена наклонилась над столом и заплакала. Слёзы ее булькающе капали прямо в бокал с шампанским, но я не смел отставить его в сторону, боясь шевельнуться и задеть ее локоть.
– Это долго не будет, – сказал я издали, – это потом пройдет.
Я имел в виду свой страх прикоснуться к ней, ее болезненную походку, отвратительный нервный тик головы.
– Как… Что пройдет? – спросила Ирена; она отдалилась от стола и раскосо посмотрела на меня влажными глазами.
– Дай мне руку. Ты не бойся, я осторожно. Я только подержу, – сказал я. Она уронила мне на колено руку и опять заплакала. Рука ее была горячая и сухая, и на каждом ногте метились жемчужные крапинки – ногти цвели. Под ними ритмично толкалась, то напорно приливая, то отходя, прозрачная розовая кровь, и я наклонился и неощутимо для губ поцеловал каждый
