– Что сделал вам Хитклиф? – спросила я. – Чем он вас так оскорбил, чтобы заслужить столь сильную ненависть? Не лучше ли просто закрыть перед ним двери дома?
– Нет, никогда! – воскликнул Эрншо. – Если он решит покинуть меня, он покойник. А коли вы его убедите съехать отсюда, то вы – убийца! Вы считаете, я должен потерять все и не попытаться вернуть свое имущество? Чтобы Гэртон стал нищим? О, проклятье! Я должен, я просто обязан отыграться. А потом я завладею его золотом, кровь его прольется от моей руки, а душа мерзавца отправится прямиком в ад! А уж в аду с его появлением даже чертям станет тошно, провалиться мне на этом месте!
Ты, Эллен, рассказала мне об обычаях и поступках твоего бывшего хозяина, и, видит Бог, он на грани безумия. По крайней мере, вчера вечером он совсем лишился разума. Я трепетала от ужаса в его присутствии, и теперь общество старого грубияна-слуги казалось мне спасением. Мистер Эрншо вновь заходил из угла в угол, а я, открыв щеколду, проскользнула на кухню. Там был Джозеф, он заглядывал в котелок с водой, висевший над огнем. Рядом с ним на скамье стоял деревянный жбан с овсяной крупой. Вода в кастрюле закипала, и Джозеф уже собрался было запустить свою грязную лапу прямо в овсянку. Я поняла, что таким образом он, видимо, собирается приготовить наш ужин. Поскольку я изнемогала от голода, то преисполнилась решимостью сделать этот ужин съедобным и твердо заявила:
– Овсянку сварю я! – С этими словами я забрала жбан у Джозефа и принялась снимать с себя шляпу и амазонку. – Мистер Эрншо, – продолжила я, – велел мне обходиться своими силами, значит, я займусь ужином. Не буду я изображать из себя госпожу, иначе, того гляди, умру с голоду в этом доме.
– Боже праведный, великий и милосердный! – заголосил Джозеф, садясь поудобнее и поправляя свои вязанные в рубчик чулки. – Ну неужто тут кто-то новый появился, кто горазд приказы отдавать? А я только-только к двум хозяевам приладился… А коли еще и хозяйка в доме начнет распоряжаться, мне, горемычному, здесь не место. Придется, как видно, перебираться куда получше, чует мое сердце…
Я не обратила ни малейшего внимания на его сетования и сразу приступила к стряпне, вспоминая с грустью то время, когда она была всего лишь веселой забавой. Я постаралась прогнать эти мысли, но воспоминания о прежнем счастье явились предо мной столь ярко, что унять эту печаль можно было только работой, и вот в кипящую воду полетели новые пригоршни крупы, а поварешка в моих руках завертелась все быстрее и быстрее. Джозеф с все возраставшим неудовольствием следил за моими кулинарными потугами.
– Ой-ой-ой! – заверещал он. – Не будешь ты, Гэртон, кашку кушать сегодня вечером, это как пить дать. В ней комки, что мой кулак. Куды еще сыпете-то? Лучше б вы прямо весь жбан туда вбухали, честное слово. Пенку-то снимите… Вот каша и готова! Хорошо еще, что дно в котелке не вышибли, при вашей-то сноровке…
Честно скажу, каша получилась комковатая и сыроватая, когда ее разлили по четырем мискам. Также на ужин был подан галлонный[21] кувшин парного молока, который принесли из хлева. Гэртон схватил кувшин и принялся жадно и неаккуратно пить прямо из него. Я возмутилась и потребовала, чтобы ему налили его порцию молока в отдельную кружку, заявив, что не удовольствуюсь опивками.
Старый мерзавец счел нужным обидеться на меня за мою разборчивость и принялся разглагольствовать о том, что “малец, видит Бог, ничуть не хуже вашей драгоценной милости” и что “здоров он не в пример тем, кто чересчур много о себе понимают”. Между тем юный негодяй продолжал шумно хлебать, нарочито пуская слюни прямо в кувшин и косясь на меня наглым глазом.
– Я поужинаю в другой комнате, – сказала я. – Где у вас гостиная? Да есть ли она у вас?
– Что гостиная, что гостевая, – нам без разницы, – презрительно сморщился Джозеф, – нет у нас таких комнат в помине и отродясь не было. Коли вам наше общество не нравится, так ступайте в залу к хозяину, а если вам туда идти неохота, так уж будьте любезны посидеть с нами.
– Тогда я пойду наверх, – ответила я, – покажите мне какую-нибудь комнату.
Я поставила свою миску с кашей на поднос и сама пошла принести еще молока. Громко ворча, Джозеф вылез из-за стола и начал подниматься по лестнице впереди меня. Мы оказались на чердаке. Здесь старый слуга принялся открывать двери одну за другой, заглядывая в помещения, мимо которых мы проходили.
– Вот вам комната, – объявил он наконец, распахивая скрипучую неструганую дверь. – Можете тут кашку покушать. Садитесь сюда, на куль зерна, а коли боитесь платьице ваше шелковое испачкать, так расстелите сперва сверху носовой платок.
Комната на деле оказалась чуланом, пропахшим насквозь солодом и зерном. И то и другое наполняло мешки, тесно стоявшие у стен и оставлявшие немного свободного пространства в самой середине.
– Куда вы привели меня? – вскричала я в возмущении. – Спать здесь невозможно. Желаю немедленно увидеть свою спальню.
– Спальню? – издевательски переспросил он. – Вы видели все спальни, какие есть в доме. Вот моя!
Он указал на второй чулан, где мешков было поменьше, пространства у стен побольше, и где стояла широкая, низкая кровать без полога, застеленная в ногах синим покрывалом.
– Ваша спальня меня не интересует! – оборвала его я. – Думаю, мистер Хитклиф не ютится тут, под самой кровлей?
– А, так вам спальня мистера Хитклифа надобна? – воскликнул он, как будто бы только что услышал о нашем браке. – Так бы сразу и сказали! Только, доложу я, вам туда ходу нет. По правде говоря, он во все дни и ночи держит ее на запоре и никого туда не пускает!
– Какой же у вас прекрасный дом, Джозеф, – не удержалась я от иронии, – и населен милыми и учтивыми обитателями! Наверное, все безумие, которое только есть в мире, ударило мне в голову в тот день, когда я связала судьбу с одним из них! Впрочем, сейчас это несущественно – есть же здесь еще комнаты! Устройте меня наконец где-нибудь, чтобы я могла отдохнуть!
Он ничего не ответил на мою просьбу, а только поплелся вниз по деревянным ступенькам и замешкался у входа в помещенье, которое по расставленной в нем мебели и по тому, как неохотно он мне его показал, было самым лучшим в доме. Пол здесь был застелен красивым ковром, – правда, рисунок на нем скрывал слой пыли, – перед камином стоял ветхий резной экран, и еще здесь была кровать с дубовой рамой и малиновым сборчатым пологом модного фасона из дорогой материи. Полог этот знавал лучшие времена, потому что в одном месте его сорвали с колец и он висел фестонами, а с другой стороны металлический стержень, к которому он крепился, был погнут в дугу, так что ткань лежала на полу. Стулья тоже пострадали, и многие из них – серьезно. На деревянных панелях, которыми были обшиты стены, виднелись следы, как будто от ударов топором. Я все еще не решалась войти, чтобы обосноваться здесь, когда мой глупый провожатый пробормотал: “Это хозяйская спальня, ясное дело!” К этому времени ужин мой совсем остыл, аппетит – пропал, а терпение истощилось. Я потребовала, чтобы мне немедленно отвели место, где я могла бы уединиться и отдохнуть.
