их в возок, они наверное сдвинули бы…
— Ни за что! — взвизгнула баронессочка, высунув свой длинный нос из-за плеча матери. — Найдите каких-нибудь кляч, а моих золотистых коней я не дам портить. Я буду на них в Париже кататься.
Эрик пожал плечами.
— Крестьяне не дадут лошадей. Разве что вот эту взять? Эй, малый, давай-ка твою клячу, получишь на водку. Распрягай живо!
Эрик взял Брута под уздцы.
Матушка Гошелу, уже взобравшаяся на одноколку, испуганно уставилась на него. Мэтр Миньяр схватил Эрика за локоть.
— Погоди, любезный, ты видишь, мы спешим, — нам надо отвезти ребенка куда-нибудь, где есть молоко и хлеб. Мы не можем задерживаться из-за пустяков.
— Из-за пустяков! — заорал Эрик. — Я вам покажу пустяки! Эй, ребята, на помощь!
Трое лакеев, бросив возок, бежали к нему. Я хлестнул Брута. Он пустился вскачь по дороге. Матушка Гошелу и Мари подпрыгивали на кочках. Старый крестьянин на поле смеялся во весь рот и махал нам дырявой шляпой.
— Простите нашу невежливость, мадам, но, право, мы торопимся! — доносился сзади веселый голос мэтра.
Розали, не успев обуться, догоняла нас босиком и весело смеялась. А за ней с достоинством ковылял мэтр Миньяр, посылая воздушные поцелуи взбешенному Эрику.
Дядя Пьер
Черные треуголки маячили там и сям на деревенской улице. У постоялого двора стояли оседланные лошади. Из окна слышались ругань и звон бутылок. Запыхавшийся трактирщик метался из кухни к погребу. В деревне стояли солдаты.
— Дальше поезжайте, дальше! — лепетала матушка Гошелу. — Там под горой живет дядя Пьер, у него можно остановиться.
Дядя Пьер молча оглядел нас и провел в свою землянку. У него была сгорбленная спина и огромные жилистые руки. Молча он взял монетку из рук мэтра и пошел добывать у соседей молока и яиц для Мари. На сковороде зашипела яичница.
Матушка Гошелу рассказала дяде Пьеру про все свои несчастья.
— Если б не этот добрый человек, мы бы померли с голоду с Мари! — сказала она, указывая на мэтра и утирая слезы.
Тогда дядя Пьер плотно прикрыл дверь и заговорил. В сумерках на беловатом квадрате окна темнели рядом две головы. Тонкий орлиный нос мэтра склонялся к низколобому, бородатому лицу дяди Пьера. Дядя Пьер рассказывал скрипучим голосом, с трудом выдавливая из себя слова, что соседняя деревня восстала. Бедняки с косами и вилами напали на дом судьи и сожгли все грамоты, в которых были записаны их долги и повинности помещику, маркизу де-Ларош. Они отказались платить налоги. Из Эпиналя был послан отряд, чтобы усмирить бунт, но… но… но… — дядя Пьер захлебнулся тихим смешком, — солдаты перешли на сторону мятежников. Они взяли замок де-Ларош и засели там, а их главарь Шарль Оду…
— Шарль Оду? Великан с белым шрамом на лице? — воскликнул мэтр. — Мы вместе сражались в Америке.
— Он самый. Молодчага-парень. Теперь за его голову обещана награда в пятьсот ливров. Из Эпиналя прислали эскадрон солдат под начальством де-Грамона. Де-Грамон стоит в нашей деревне и только ждет подкрепления, чтобы окружить мятежников в замке и перевешать их всех.
— А у вас в деревне тихо?
— Мыши сидят тихо, когда кошка близко. Но все помнят, что сказал де-Грамон, когда бедняки требовали хлеба.
— Что он сказал?
— Трава уже выросла — идите, ешьте ее.
Деревня засыпа́ла. Луна поднималась над черными вершинами гор. Было тихо, только подковы Брута звякали в сумерках, да чуть поскрипывала одноколка. Дядя Пьер вразвалку шагал впереди, указывая нам дорогу.
Мы оставили матушку Гошелу и Мари в хижине. Дядя Пьер обещал отправить их в Эпиналь. Признаться, я был рад, что мы распрощались с ними. На меня наводила тоску эта девчонка с мутными глазами, которая вечно жевала что-нибудь, или спала, или пищала, чтобы ей дали есть. Даже наши белые мышки ничуть не развеселили ее.
Она сонно посмотрела, как мы чистили клетку в хижине у дяди Пьера, отвернулась и опять стала жевать какую-то корку.
— Это она такая с голода, жалко мне ее, — сказал Паскуале.
— Пустое. Ведь мы на войне, ты чувствуешь это, Паскуале? А на войне женщины и дети — одна помеха, — ответил я.
— А как же Розали? — спросил Паскуале.
— О, Розали — совсем другое дело.
Она бодро шагала рядом с нами, закутанная в свой черный плащ. Разве она жаловалась когда-нибудь на голод или усталость? Она всегда смеялась, и от этого всем становилось весело. На войне не могло быть лучшего товарища, чем Розали.
У края дороги потухал костер. Последний язычок пламени, вспыхивая, освещал огромную ногу в желтом сапоге и зажигал беспокойный огонек в стекле валявшейся рядом бутылки. Слышался храп. Это караул полковника де-Грамона досыпал седьмой сон. Дорога шла вниз. Запахло сыростью. Из темноты донеслось журчанье невидимого ручейка.
— Ступайте теперь налево, через мостик, мимо старого вяза. Скажите Шарлю, что и мы скоро забьем в набат, — проскрипел дядя Пьер над моим ухом и пропал в темноте.
Свернув налево, мы увидели огни. На холмах вокруг замка пылали сторожевые костры мятежников.
Лагерь повстанцев
— Стой! Кто идет?
Из кустов на белую от луны дорогу выпрыгнули два человека с винтовками: один — высокий, в широкополой шляпе с обвисшими краями, другой — маленький, коренастый, с головой, повязанной красным платком. Высокий в два прыжка очутился около нашей тележки и схватил Брута под уздцы. Коренастый вскинул винтовку и направил ее дуло в грудь мэтра.
— Руки вверх! Кто шелохнется, тот получит в лоб! — крикнул коренастый сиповатым голосом.
Мы подняли руки. У меня сердце замерло: вот она, война! Коренастый молча разглядывал нас. Брут храпел и пятился, тележка стала поперек дороги.
— Да стой же ты смирно, упрямый дьявол! — вполголоса уговаривал Брута высокий парень.
Коренастый опустил ружье.
— Кто вы такие? Куда идете?
— Мы друзья народа, — тихо и внятно ответил мэтр, — мы идем в замок де-Ларош. Нам нужно видеть Шарля Оду.
— Друзья народа! Не плохо сказано, старик! — крикнул высокий, выпуская узду Брута.
— Да верно ли это? — насмешливо спросил коренастый. — Эй, Антуан, пощупай, что у них там на тележке. А вы — ни с места!
Брут потянулся к кусту близ дороги. Листья захрустели на его зубах. За моей спиной Антуан поднимал крышку
