— Я знаю об этом от миссис Хедоуэй и только надеюсь, мой дорогой юный друг, что вам удалось приобрести спокойную лошадь. Я как-то по неосторожности дал надуть себя тому же пресловутому Джибби Голайтли. Его скотина несла меня две мили вслед за собачьей сворой, которая была мне нужна как прошлогодний снег. В конце концов я очутился на дне высохшей канавы, чем доставил, по-видимому, бесконечное удовольствие всей компании охотников. Надеюсь, ваша лошадь более мирного нрава?
— Во всяком случае, я надеюсь, что наши с нею прогулки будут происходить при большем взаимном понимании.
— Другими словами, вы считаете себя хорошим наездником?
— Я не склонен, — ответил Ловел, — признать себя очень плохим.
— Понятно. Вам, молодым людям, признаться в этом так же трудно, как объявить себя сапожниками. Но есть у вас опыт? Ибо, crede experto[278], взбесившаяся лошадь — не шутка.
— Конечно, я не стал бы хвастать и выдавать себя за великого наездника, но, когда в прошлом году я был адъютантом сэра *** в кавалерийской атаке под ***, я видел, как многие поопытнее меня летели на землю.
— О, значит, вы глядели в лицо седому богу войны? Вам знакомо грозное чело могучего Марса? Этот опыт делает вас вполне достойным задуманной нами эпопеи! Однако бритты, как вы знаете, сражались на колесницах — covinarii[279] называет этих воинов Тацит. Вы помните замечательное описание сражения, когда они ринулись в самую гущу римской пехоты, несмотря на упоминаемый историком пересеченный характер местности, малопригодной для конного боя? Впрочем, я вообще не представляю себе, где в Шотландии можно было бы разъезжать на колесницах, кроме новейших шоссе. Ну, а теперь скажите, посещала ли вас муза? Можете ли вы что-нибудь показать мне?
— Я проводил время менее приятно, — сказал Ловел, бросив взгляд на черный костюм.
— Смерть друга? — спросил антикварий.
— Да, мистер Олдбок, почти единственного человека, чьей дружбой я мог похвалиться.
— Вот как? Ну что ж, молодой человек, — ответил гость серьезно, но без свойственной ему напускной торжественности, — утешьтесь: потерять унесенного смертью друга, когда ваше взаимное уважение еще не остыло, когда к слезам не примешивается горечь мучительных воспоминаний о холодности, недоверии или предательстве, — это, может быть, значит избежать еще более тяжкого испытания. Оглянитесь вокруг себя: сколь немногие сохраняют до старости привязанность тех, с кем дружба соединила их еще в молодости! Источники наших общих радостей иссякают, чем дольше мы странствуем по земной юдоли, и мы высекаем для себя новые водоемы, к которым не допускаются первые спутники наших скитаний, — ревность, соперничество, зависть своим вмешательством отделяют их от нас, и под конец остаются лишь те, кто связан с нами более привычкой, нежели склонностью, более узами крови, нежели расположением, люди, лишь затем проводящие время со стариком, пока он жив, чтобы он не забыл о них, умирая.
Наес data poena diu viventibus[280]
Ах, мистер Ловел, если вам суждено достигнуть холодного, затянутого тучами, неуютного вечера жизни, вы будете вспоминать горести юных лет как легкие, похожие на тени, облака, на миг затмившие лучи восходящего солнца. Но я пичкаю вас словами, хотя вы, может быть, и так ими сыты…
— Я ценю вашу доброту, — ответил молодой человек, — но свежая рана всегда причиняет острую боль, и в моей нынешней беде для меня слабое утешение — простите, если я так говорю — знать, что жизнь не сулит мне ничего, кроме длинного ряда несчастий. И позвольте мне добавить, мистер Олдбок, что у вас меньше причин, чем у очень многих, так мрачно смотреть на жизнь. У вас прочное, обеспеченное состояние, вы пользуетесь общим уважением, можете, по вашему собственному выражению, vacare musis[281], предаваться каким хотите исследованиям, можете бывать в обществе, а дома наслаждаться нежным и заботливым вниманием ваших близких.
— Это верно! Женщины… да, женщин я приучил к скромности и послушанию. Они не мешают мне во время моих утренних занятий, они скользят по полу бесшумно, как кошки, когда после обеда или чая мне случается задремать в кресле. Все это превосходно, но мне нужно обмениваться с кем-нибудь мыслями, разговаривать.
— Почему же вам не принять в лоно семьи вашего племянника, капитана Мак-Интайра? Говорят, это приятный и очень неглупый молодой человек.
— Кого? — воскликнул Монкбарнс. — Моего племянника Гектора? Этого Хотспера[282] нашего Севера? Дорогой мой, да я скорее пригласил бы пылающую головню в мой овин. Это Альмансор[283], это Шамон[284]. Его шотландская родословная длиннее его палаша, а тот — длиной с Хай-стрит в Фейрпорте, и в последний свой приезд он обнажил его против военного врача. Я ожидаю его в скором времени, но буду держать на почтительном расстоянии, смею вас заверить. Ему стать моим домочадцем? Столы и стулья — и те задрожали бы от его выкриков. Нет, нет, не надо мне Гектора Мак-Интайра! Но послушайте, Ловел, вы — человек спокойного и мягкого нрава, почему бы вам не разбить свой шатер в Монкбарнсе на месяц-другой, раз вы, по-видимому, не собираетесь немедленно уезжать? Я велю пробить для вас дверь в сад — это будет стоить пустяки, и там как раз хватит места, чтобы повесить старую дверь, которая лежит среди всякого хлама. Через упомянутую дверь вы сможете входить в Зеленую комнату и выходить, когда вам заблагорассудится, не мешая мне, старику, и я тоже вам не помешаю. Что касается еды, то миссис Хедоуэй говорит, что вы непривередливы, и я надеюсь, что вы не будете в обиде на мои простой стол. А насчет стирки…
— Остановитесь, дорогой мистер Олдбок, — прервал его Ловел, не в силах скрыть улыбку, — и прежде чем ваше гостеприимство обеспечит все мои нужды, позвольте мне самым искренним образом поблагодарить вас за такое любезное предложение, хотя в настоящее время не в моей власти принять его. Но весьма возможно, что прежде чем я распрощаюсь с Шотландией, я найду случай погостить у вас более или менее продолжительное время.
У мистера Олдбока вытянулось лицо.
— Жаль! Мне казалось, что я придумал нечто вполне подходящее для нас обоих. Кто знает, что ждет нас впереди и нужно ли нам будет расставаться вообще? Я ведь полный хозяин своих акров, мой друг, вот преимущество происхождения от человека, у которого разума было больше, чем спеси. Никто не может заставить меня распорядиться моим добром, землями и прочим иначе, чем мне будет угодно. За мной не тянется вереница наследников с документами в руках, пустыми и незначительными, как бумажки, которые ребята привязывают к хвосту воздушного змея, и никто не может мешать моим склонностям и вкусам. Впрочем, я вижу, что в настоящее время вас ничем не соблазнить. Но «Каледониада», надеюсь, будет двигаться вперед?
