Для меня эти буряты представляли особый интерес как потому, что их первобытное хозяйство было живой страницей давно ушедшего прошлого, так и потому, что их образ жизни содействовал сохранению у них многих институтов весьма древнего характера – таких институтов, которые бурятами-кочевниками были уже потеряны. Так, например, мне удалось у них собрать весьма ценные сведения об их правилах охоты, несомненно установленных в весьма отдаленные от нас времена.
Закончил я обследование закаменских бурят в ноябре месяце. Занимаемая ими территория находилась на расстоянии нескольких сот верст от Селенгинска, и обратный путь мы проделали при весьма тяжелых условиях. Морозы доходили уже до 25 градусов по Реомюру, а спать приходилось в неотапливаемых юртах, в грязи и тесноте, не говоря уже о других неудобствах, о которых лучше не распространяться.
Но я был молод, полон энергии и захвачен исследовательской работой, а потому все выпавшие на мою долю лишения казались мне тогда мелочами, не заслуживающими внимания. Правда, я вернулся в Селенгинск сильно уставшим, зато собранные мною за шесть месяцев материалы имели, несомненно, известную научную ценность. Сознание этого давало мне большое нравственное удовлетворение и окрыляло меня надеждой, что моя удачно начатая исследовательская работа будет иметь продолжение. Какое и в какой форме, я еще не знал, но верил в свою звезду.
Разобравшись в Селенгинске в своих материалах и подводя итоги всему тому, что я узнал о жизни селенгинских бурят, я мог констатировать, что в их кочевьях, в беседах с ними для меня открылся какой-то новый мир, отличный от всего того, что мне приходилось видеть раньше: иной общественный строй, иная психология, иной способ мышления, иные взаимоотношения между людьми.
Селенгинские буряты тогда жили еще родовым строем. Они делились на 14 родов или «поколений», которые, как гласит их легенда, все вели свое происхождение от одного весьма отдаленного предка. Поэтому они все считали друг друга родственниками. Еще в более близком родстве друг с другом себя чувствовали члены одного и того же «поколения», и это придавало их взаимоотношениям особую сердечность.
К посторонним лицам чужой народности буряты вообще относились подозрительно и с явным недоверием, но когда они убеждались, что этот чужой никакого зла против них не замышлял и питал к ним дружеские чувства, они становились иными людьми. Их предупредительность и гостеприимство вас просто подкупали. Удивительное у них было отношение к детям! И мужчины, и женщины проявляли к ним много любви и нежности. За все время моего пребывания у бурят я ни разу не видел, чтобы старшие грубо обращались с детьми, достойный пример для простонародья (и не только для простонародья) многих цивилизованных стран.
По бурятскому давно заведенному обычаю жена обязана относиться к мужу и в особенности к отцу мужа с большим почтением, во всех же остальных случаях замужние женщины пользовались самой широкой свободой, как у себя дома, так и тогда, когда выезжали в гости ли, на народный праздник или на свадьбу, и т. д.
В хозяйственной жизни бурят женщины играли гораздо более активную роль, нежели мужчины, и мужья очень серьезно считались с мнениями своих жен. Некоторые зажиточные буряты позволяли себе роскошь иметь двух и даже трех жен, и я, наблюдая такие семьи, был поистине поражен тем, как благожелательно эти жены относились друг к другу и с какой нежностью жены обращались с детьми своих соперниц.
Бурятская молодежь пользовалась почти неограниченной свободой, конечно, она старательно выполняла возложенные на нее работы; уход за многоголовыми стадами рогатого скота и овец требует большого напряжения физических сил, большой выдержки и много терпения. Молодые девушки и юноши также обязаны были проявлять по отношению к отцу и матери и вообще к старшим предписываемую обычаем почтительность – это был один из важнейших устоев патриархальной морали; но за всем тем свободе бурятской молодежи могли бы позавидовать молодые люди и молодые девушки многих культурных стран.
Бурятская молодежь имела свои празднества, свои развлечения, на которых она себя чувствовала свободной, как птица. Во время свадебных обрядов или когда по широкой степи тянулась религиозная процессия, бурятская молодежь всегда занимала центральное место. Гордо и весело носились юноши и молодые девушки на своих полудиких лошадях по зеленому степному ковру, разряженные в свои ярко-голубые праздничные одежды. Под жгучим летним солнцем ослепительно сверкало серебро их седел и недоуздков, и весь их кортеж являл собою картину необыкновенной красоты.
Вообще буряты произвели на меня впечатление весьма способного народа. Их интерес ко всякому знанию был исключительным. Рассказы о жизни в далеких, неведомых им странах, о всяких научных или технических открытиях доставляли им огромное удовольствие. Старики, женщины, даже подростки были готовы ночи напролет не спать, если кому-нибудь удавалось заинтересовать их своей беседой. И какая это была благодарная аудитория! С каким напряженным вниманием они следили за всеми деталями рассказа и как хорошо они бывало понимали даже довольно-таки замысловатые объяснения рассказчика, что, несомненно, свидетельствовало о сравнительно высоком уровне их духовной культуры, хотя по характеру своему она была очень далека от европейской культуры.
И много еще интересных черт бурятской жизни запечатлелось в моей памяти во время моих странствий в 1892 году. О некоторых из них, наиболее заслуживающих внимания, я расскажу в следующих главах.
Глава 12. Годы ссылки.
Мое обследование селенгинских бурят закончилось в ноябре 1892 года. Тотчас же по возвращении в Селенгинск я принялся за разборку собранных мною материалов и за их систематизацию. Спустя пару недель, я отправил довольно подробный отчет о своей шестимесячной исследовательской работе Восточно-Сибирскому отделу Императорского Русского географического общества в Иркутске и вскоре получил оттуда длинное письмо, в котором правитель дел этого общества, известный ученый Димитрий Александрович Клеменц поздравил меня с успехом и выражал надежду, что я буду плодотворно продолжать исследование бурят, живущих и в других округах Забайкальской области. Он также меня обнадежил, что Восточно-Сибирский отдел мне окажет в моей дальнейшей работе всяческое содействие.
Письмо Клеменца меня обрадовало и ободрило: оно открывало передо мною новые горизонты. Правда, для того чтобы продолжать обследование остальных забайкальских бурят, я должен был прежде всего иметь от губернатора разрешение свободно разъезжать по всей обширной Забайкальской области. Но этот вопрос мне казался на сей раз заранее предрешенным в благоприятном смысле. Я почему-то был уверен, что получу разрешение без всякого труда. Эту уверенность во мне укрепляли следующие факты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
