Увы, на их беду абордажников в Руссо-Балте учили на совесть, вбивая науку буквально розгами, так что шансов победить у франков не имелось. Но взять свою цену кровью они всё же смогли.
На море дело тоже пошло далеко не по плану. Да, француз был тяжело нагружен, да ещё и хорошенько оброс, так что русские каравеллы крутились возле него как гончие вокруг неповоротливого зверя, жаля из всех стволов. С корсарами произошло то, чего так опасался многоопытный франк - их застали в момент кренгования, когда один корабль был не боец, а второй не мог ни напасть по своему желанию, ни убежать. Но и сдаваться он тоже не собирался.
Поняв, что враг более юрок, он постарался маневрировать так, чтобы хоть к одному быть повёрнутым либо носом, либо кормой, уменьшая, таким образом, площадь попадания. А улучив момент, и вовсе открыл огонь по слишком близко приблизившемуся "Песцу". Поскольку расстояние не превышало двадцати пяти саженей, то с него попытались закинуть на борт француза абордажные крюки и багры, но тот шёл на полных парусах, и зацепиться удалось лишь единицам. Разумеется, французы быстро перерубили абордажные верёвки, так что стянуть корабли у русских хотя бы до того момента, когда два близко идущих корабля начинает присасывать, не получилось. Более того, удачный залп француза хорошенько так проредил самих абордажников, собравшихся для высадки на баке.
И вообще, как оказалось, француз не был лишён чувства новизны. Его люди прямо с палубы и марсов вели по русским кораблям стрельбу не только из луков, но и из аркебуз, а канониры при этом давали залп за залпом из своих фальконетов. И пусть на расстоянии их огонь был бессилен, но при приближении он тут же превращался в смертоносный, отчего русские никак не могли сблизиться с чужой каравеллой, чтобы закинуть абордажные крюки. Собственно, большой ошибкой Лонгина как раз и стало то, что в этом бою он упорно стремился взять чужой корабль на абордаж, рассматривая его как рабочий трофей.
В конце концов, раздосадованный раз за разом проваливавшимся попытками и растущими потерями, Лонгин на пятом часу боя решил-таки атаковать врага одновременно обоими кораблями. Дело шло к сумеркам, и он боялся, что француз сможет ускользнуть под покровом ночи.
"Песец", как самый повреждённый и понёсший наибольшие потери, зашёл на француза с левой раковины. "Полярный лис" следовал с правого траверса. Мушкетоны и ружья были выданы не только абордажникам, но и всем, кого только можно было освободить от управления парусами. Им была поставлена задача отгонять вражеские расчеты от орудий.
Дав залп всем бортом, "Полярный лис" забрал ветер и уверенно пошёл на обгон противника, дабы выйти ему в нос. На это потребовалось время, но, не смотря на все манёвры француза, ему это, в конце концов, удалось. Теперь "Песец" и "Полярный лис", идя спереди и сзади француза, то и дело поворачивались бортом, давали залп, от которого капер сильно страдал, и ложились на обратный курс, ставя все паруса. В результате, спустя час подобного избиения, француз беспомощно закачался на волнах, потеряв две из трёх мачт. Добавив ему ещё картечью, Лонгин повёл свой корабль на абордаж.
И всё же первым к борту вражеского корабля прилип "Песец". Затрещали выстрелы из мушкетонов и аркебуз, посыпались вниз со снастей подстреленные стрелки, упали на некогда выскобленную, а теперь всю заляпанную пятнами крови палубу убитые и раненные. Французы дорого продавали свою жизнь и совсем не помышляли о сдаче. Наоборот, сгруппировавшись на юте, они развернули вертлюжные пушки вдоль корпуса и тем самым здорово попортили этим планы русичей.
Но тут с другого борта приткнулся, наконец, "Полярный лис" и участь французского корсара была предрешена...
Победа досталась русским дорого, а добыча, мягко говоря, была так себе: благовония, слоновая кость, немного специй (в основном перец мелегета, придающий блюдам острый вкус с нотками цитрусовых) и большая куча тюков хлопчатой ткани. Было, отчего приуныть, однако главный приз, как оказалось, ожидал их на берегу. Лонгин даже сначала не поверил, когда ему доложили, ЧТО обнаружено в трюме ремонтируемого корабля. А когда убедился, что это не мираж, схватился за голову. Ибо в трюме пиратского корабля лежало золото. Частично оно было в слитках, частично в виде золотого песка, но всё вместе весило почти десять пудов. И стоило, в переводе на рубли, двадцать одну тысячу рублей. Что для Лонгина с его жалованием в десять рублей в год (не считая доли в добыче), было просто астрономической суммой.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Нет, Лонгин от словоохотливого француза уже знал, что из Африки португальцы везли домой в основном золото и рабов, а специи, ткани и слоновью кость лишь добирали к этим двум основным товарам. Но самому взять на меч подобное сокровище и не надеялся. Такое возили либо на большой, хорошо вооружённой каракке, либо в сильном сопровождении. А вот французы, как выяснили у пленных, рискнули и, как им тогда показалось, вытащили из колоды козырной туз, обменяв один свой корабль на богатую добычу, идущую из Эльмины. Что там случилось дальше, Лонгина уже не сильно интересовало, главное, что загруженная трофейным золотом каравелла в скором времени была сильно повреждена, и французы решили сделать остановку на островах, чтобы произвести необходимый ремонт и лишь потом уже отправиться домой. Кто же знал, что тут они из охотников сами превратятся в добычу?
Тут бы радоваться, да только Лонгин был больше озабочен свалившимся богатством. Да, парни получат свою долю от захваченного, но ведь половина добычи, согласно договора, отходила Компании (сиречь, князю), а золото умеет разжигать тёмное начало даже в самом духоскрепном человеке. Кормщик хорошо ведал, как сводит людей с ума золото в больших количествах. Так что головная боль ему, как руководителю, была теперь обеспечена на долгие дни вперёд.
А ещё оказалось, что кроме золота, португальцы везли рабов. Почти две сотни невольников, которых на стоянке выпустили из затхлых трюмов в импровизированный лагерь на берегу, дабы они не потеряли товарного вида. И хорошо хоть тут было всё более-менее ясно. Нет, мысли отпустить бедолаг на волю в голове Лонгина даже не возникла. Кто же отпускает холопов, взятых на меч? Это же законные работники до самой смерти владельца! Да его на Руси бы никто (ну, кроме попаданца) и не понял бы. Хотя везти чёрных, как смоль, людей на Русь - дело вряд ли богоугодное и уж точно весьма затратное. Куда выгоднее было бы продать этих холопов на местном холопьем рынке. И вот тут опять на первое место выходили договорённости, достигнутые Андреем в Испании!
Ещё в Вальядолиде он познакомился с интересным человеком, приехавшим в столицу из Севильи. Звали его Очоа де Альварес де Исасага, и был он родом из знатной васконской семьи и одного из старейших дворянских домов Европы. А должность при этом он занимал весьма интересную - глава Каса де Контратакион де Индиас - фактории, ответственной за работу с американскими колониями Испании. От имени Короны Исасага обладал абсолютной властью над богатствами Нового Света, а Совет Индий выступал в качестве бесспорного административного и консультативного органа для этих заморских территорий.
Правда, ввоз невольников в колонии был в это время королевской монополией, но молодой Карл, отвечая чаяниям колонистов увеличить число рабочих рук на плантациях Нового Света, предоставил одному из своих придворных - Лорану де Гувено - право на продажу рабов в испанских американских владениях. А тот, не будь дурак, быстро переуступил это право Каса де Контратакион за каких-то 25 000 дукатов. И поскольку князь, планируя каперство, прекрасно понимал, что за товар может попасть в руки его людей, то он быстренько договорился с сеньором де Альварес о том, что подчинённые де Исасаги будут выкупать подобные партии у русских каперов по ценам хоть и ниже рыночных, но вполне достойных.
