улыбающийся Полвил. Была щемящая радость в том, чтобы после зловонной духоты каюты наполнить легкие свежим воздухом. Леди Барбара поймала взгляд Хорнблауэра, и они обменялись счастливыми улыбками. Развешанные на просушку матросские рубахи и штаны, казалось, жестикулировали, помахивая в искрящемся воздухе тысячами счастливых рук и ног.
Мыс Горн подарил им лишь одно ясное утро; еще до полудня солнце спряталось за облако, ветер задул сильнее, с наветренной стороны наползли густые черные тучи и быстро заволокли небо.
— Уберите бом-брамсели, мистер Буш, — прокричал Хорнблауэр, нахмурясь. — Леди Барбара, боюсь, вам придется вернуться в вашу каюту.
Шторм с яростным визгом налетел на них еще до того, как леди Барбара успела укрыться в каюте. До вечера они неслись на фордевинд, а вечером леди Барбара определила по движениям корабля (таким она стала заправским моряком), что Хорнблауэр вынужден был лечь в дрейф. Тридцать шесть часов лежала «Лидия» в дрейфе, а небеса вокруг рвались в клочья. Успокаивала только мысль, что дрейфуют они к востоку, в нужном направлении. Леди Барбаре трудно было поверить, что кому-либо удавалось обогнуть мыс Горн с востока на запад. Это помогло ей согласиться с Хорнблауэром, что в недалеком будущем, не позднее как сразу по заключении общего мира, все человечество встанет с требованием прорыть канал через Панамский перешеек. Пока же оставалось ждать счастливого дня, когда они достигнут острова Святой Елены и отъедятся свежим мясом, овощами и даже — совсем уж невообразимо — молоком и фруктами.
XXIII
Сразу за мысом Горн все переменилось. Леди Барбаре казалось, что только вчера они неслись по серому морю, подгоняемые попутным юго-западным штормовым ветром, а волны поднимались до ноков реев, и вот сегодня они уже радуются синим небесам и ласковому юго-восточному бризу. Им действительно повезло — шторм вынес их в область южных пассатов. Они оставили позади осень Южного полушария, их поджидала весна Северного. Море вновь сделалось синим-пресиним, каким всегда кажется синий цвет в контрасте с белой пеной. Эмалевую поверхность бороздили летучие рыбки. Тяготы мыса Горн остались позади.
Представлялось самым что ни на есть естественным, что леди Барбара оказалась вечером у гакаборта, что в сумраке рядом возник Хорнблауэр и принял ее неизменное вежливое предложение сесть рядом. Вполне естественно, что офицеров это ничуть не удивило и что вахтенный офицер ограничил свою прогулку передней частью шканцев. Когда в восемь склянок Джерард явился сменить Рейнера, тот кивком подбородка и большим пальцем указал Джерарду на темную парочку у гакаборта. Джерард ухмыльнулся, в свете звезд на его смуглом лице блеснули белые зубы.
Он покусился на добродетели леди давным-давно, раньше чем капитан заметил ее существование. Он не думал, что Хорнблауэр преуспеет там, где сплоховал он. В любом случае Джерард гордился своим здравым смыслом и не намеревался соперничать с капитаном. На счету Джерарда было довольно побед, о которых можно повспоминать во время ночных вахт, и он вполне философски желал капитану удачи, стойко держась спиной к беседующей паре.
Но для Хорнблауэра — и для леди Барбары — в Атлантике все было не так, как в Тихом океане. Хорнблауэр испытывал напряжение, которого не чувствовал прежде. Быть может, обогнув мыс Горн, он осознал, что даже самое долгое путешествие когда-нибудь приходит к концу и три с лишним тысячи миль, отделяющие их от Портсмута, не бесконечны. В Тихом океане общество леди Барбары его успокаивало. В Атлантическом океане он чувствовал растущее беспокойство, подобно барометру, чья стрелка быстро падает в разгар вест-индского штиля.
По какой-то причине — может быть, потому, что думал об Англии, — он все чаще представлял себе Марию. Вот Мария, коротенькая и расплывшаяся, с любимой черной шелковой парасолькой, или Мария во фланелевой рубашке и папильотках; Мария бранится с квартирной хозяйкой; Мария на борту его корабля в Портсмуте, пренебрежение к простым морякам явно написано на ее лице. Предательством было думать о Марии так: ему следовало бы вспомнить ее той лихорадочной ночью в Саутси, когда она, удерживая трясущиеся губы, опухшими от слез глазами смотрела на маленького Горацио, умиравшего у нее на руках от оспы, а маленькая Мария, мертвая, лежала в соседней комнате.
— Кхе-хм, — резко произнес Хорнблауэр и беспокойно заерзал.
Леди Барбара посмотрела на его освещенное лунным светом лицо и увидела одинокое, тоскливое выражение, которого так страшилась.
— Не могли бы вы сказать мне, в чем дело, капитан? — спросила она мягко.
Хорнблауэр несколько секунд молчал, потом помотал головой. Нет, сказать он не мог. Он и сам не знал. Несмотря на всю склонность к самоанализу, он даже себе признаться не смел, что сравнивает двух женщин: низенькую и коренастую с высокой и стройной, ту, у которой пухлые красные щеки, с обладательницей классического профиля.
Хорнблауэр плохо спал в ту ночь, и утренняя его прогулка была посвящена необычным мыслям. Он не мог сосредоточиться на провианте и воде, на том, как занять команду, чтобы она не разболталась, на ветрах и курсе — на том, о чем думал каждое утро, чтобы днем предстать человеком быстрых решений. Временами он так страдал, что не мог думать осмысленно, прочее же время мозг его занимали предположения столь чудовищные, что они повергали его в ужас. Он думал о том, чтобы подступиться к леди Барбаре; в этом, по крайней мере, он мог себе признаться. Он безумно желал этого. Грудь его ныла от страстного томления.
Ужаснее всего было подозрение, что леди Барбара его не отвергнет. Это казалось немыслимым и в то же время возможным, как в страшном сне. Он мог бы даже положить горячую руку на ее холодную грудь — при этой мысли его передернуло от невыносимой муки. Он до боли желал обладать ею. Почти год он был заперт на «Лидии», а год неестественного воздержания порождает странные фантазии. Где-то в темных тайниках подсознания шевелились фантазии еще более страшные: темные призраки насилия и убийства.
И даже сейчас, охваченный безумием, Хорнблауэр не мог отделаться от привычки просчитывать за и против. Оскорбит ли он леди Барбару или соблазнит ее, в любом случае он играет с огнем. Семья Уэлсли может одним махом стереть его в порошок. Им ничего не стоит отстранить его от командования, а при достаточном желании — отыскать в его действиях за последний год повод для трибунала. Трибунал под давлением Уэлсли запросто лишит его чинов и оставит бедняком, живущим на помощь прихода. Это — худшее, что может случиться (исключая разве что дуэль с фатальным для него исходом), но и лучшее не
