Читаем без скачивания Янки при дворе короля Артура - Марк Твен

— Иногда судъ, иногда городской совѣтъ; но больше всего магистратъ. Вообще можно сказать, что магистратъ назначаетъ размѣръ платы за работу.

— Но неужели одинъ изъ этихъ несчастныхъ не можетъ просить о прибавкѣ платы?

— Гмъ! Вотъ идея! Хозяинъ, платящій ему деньги, одинъ имѣетъ право вмѣшиваться въ это дѣло.

— Настанетъ такое время когда, рабочіе будутъ сами назначать себѣ размѣръ платы и они войдутъ тогда въ силу.

— Хорошія времена! Хорошія времена! Нечего сказать! — прошипѣлъ богатый кузнецъ.

— Но тутъ есть еще и другой фактъ. Въ то время хозяинъ будетъ имѣть право заключить условіе съ рабочимъ только на извѣстный срокъ: на день, на недѣлю, на мѣсяцъ, на годъ, именно на столько времени, насколько это нужно.

— Что?

— Это совершенно вѣрно. Магистратъ не будетъ имѣть права принудить работать человѣка цѣлый годъ, если онъ этого не желаетъ.

— Тогда, въ то время, не будетъ ни закона, ни здраваго смысла.

— Нѣтъ, тутъ будетъ и законъ и здравый смыслъ. Въ тотъ день человѣкъ не будетъ собственностью магистрата или хозяина. Рабочій будетъ имѣть право уѣхать изъ города, когда ему вздумается, если только онъ найдетъ размѣръ платы неподходящимъ! Его не могутъ уже засадить за это, выставить къ позорному столбу.

— Да это будетъ раззореніе, такое время! — воскликнулъ Доулэй съ видомъ полнаго негодованія. — Это будетъ собачій вѣкъ! Вѣкъ полнаго неуваженія къ начальству и къ властямъ! Позорный столбъ…

— О, подождите, братецъ! Не хвалите этого постановленія. Я думаю, что слѣдуетъ непремѣнно его уничтожить.

— Весьма странная идея. А почему?

— Хорошо, я вамъ скажу почему. Всегда-ли человѣка выставляютъ къ позорному столбу именно за уголовное преступленіе?

— Нѣтъ!

— Развѣ справедливо осуждать человѣка на тяжелое наказаніе за небольшую обиду и затѣмъ убить его?

Но отвѣта не было. Я вернулся къ своему первому пункту. Это было въ первый разъ, что кузнецъ не подготовился къ отвѣту. Общество это замѣтило и вышелъ хорошій эффектъ.

— Вы не отвѣчаете, братецъ. Вы только что прославляли позорный столбъ и крайне сожалѣли, что это будетъ уничтожено въ будущемъ. Я полагаю, что позорный столбъ долженъ быть уничтоженъ. Какая польза въ томъ, что какого-нибудь бѣднягу выставятъ къ позорному столбу за какое-нибудь маловажное оскорбленіе, нанесенное имъ кому-либо и которое не имѣетъ въ мірѣ никакого значенія? Толпа же начинаетъ выкидывать на его счетъ какія-нибудь шутки? Развѣ это не такъ?

— Да!

— Развѣ они не бросаютъ въ него грязью и не смѣются до упаду, когда тотъ старается поднять другой комъ и бросить въ нихъ?

— Да.

— Они бросаютъ въ него дохлыми кошками, не такъ-ли?

— Да.

— Но представьте себѣ, что у него нѣсколько личныхъ враговъ въ этой толпѣ — а тамъ и сямъ мужчина или женщина имѣютъ къ нему затаенную злобу — представьте себѣ, что онъ непопуляренъ въ общинѣ за свою гордость, за свою удачу въ дѣлахъ или за что-нибудь иное — тогда въ него полетятъ вмѣсто грязи и дохлыхъ кошекъ камни и кирпичи, не такъ-ли?

— Въ этомъ нѣтъ никакого сомнѣнія.

— Онъ, конечно, будетъ изувѣченъ на всю жизнь, не правда ли? Челюсти разбиты, зубы выбиты? Или нога сломана, заболитъ, придется ее отнять? Или выбитъ глазъ, а не то и оба?

— Это все правда; Богу извѣстно, что это правда.

— А если онъ непопуляренъ, то можетъ даже быть убитъ тутъ на мѣстѣ, не такъ-ли?

— Конечно! Этого никто не станетъ отрицать.

— Положимъ, напримѣръ, что вы непопулярны или вслѣдствіе вашей гордости, или дерзкаго обращенія, или же вслѣдствіе подозрительнаго богатства, или же по какой-либо другой причинѣ, возбуждающей зависть и неудовольствіе между неимущимъ населеніемъ деревни, то неужели вы не будете считать большимъ рискомъ заслужить такое наказаніе?

Доулэй замѣтно колебался. Я думалъ, что онъ былъ пораженъ; но онъ не выдалъ этого ни однимъ словомъ. Другіе же заговорили съ большимъ чувствомъ. Они говорили, что достаточно видѣли такія зрѣлища, чтобы судить о томъ, что ожидаегъ тутъ человѣка и что они лучше согласились бы быть повѣшенными.

— Хорошо; теперь перемѣнимъ предметъ разговора; мнѣ кажется, что я достаточно доказалъ, что позорные столбы должны быть уничтожены. Потомъ мнѣ кажется, что нѣкоторые изъ нашихъ законовъ далеко неточны. Напримѣръ, если я сдѣлаю такой проступокъ, за который заслуживаю быть выставленнымъ къ позорному столбу и вы знаете, что я это сдѣлалъ, а между тѣмъ молчите и не доносите на меня, то и васъ тогда поставятъ къ позорному столбу, если кто-нибудь донесетъ на васъ.

— Но это будетъ совершенно справедливо, такъ какъ вы должны были донести, — вмѣшался Доулэй;- такъ говоритъ законъ.

Другіе также съ нимъ согласились.

— Хорошо; пусть будетъ такъ, если вы не согласны съ моимъ мнѣніемъ. Но тутъ еще есть одна статья, крайне неудобная. Скажемъ, напримѣръ, что магистратъ назначалъ размѣръ платы мастеровому центъ въ день. Законъ говоритъ, что если какой-нибудь хозяинъ осмѣлится, даже въ виду слишкомъ большого количества работы, заплатить что-нибудь свыше этого цента въ день, даже если бы это случилось только одинъ день, то и тогда оба, какъ хозяинъ, такъ и рабочій, должны быть за это наказаны; кромѣ того, будетъ наказанъ и тотъ, кто зналъ объ этомъ и не донесъ. Теперь мнѣ кажется крайне неудобнымъ, Доулэй, и крайне опаснымъ для насъ всѣхъ, что нѣсколько минутъ тому назадъ вы совершенно необдуманно заявили, что въ теченіе недѣли вы заплатили центъ и пятнадцать…

О, говорю вамъ, что это было полное пораженіе! Казалось, что ихъ разорветъ на части. Еще за минуту передъ тѣмъ Доулэй сидѣлъ съ самою безпечною улыбкою на устахъ, онъ, конечно, и не подозрѣвалъ, что грянетъ громъ и всѣхъ ихъ обратитъ въ прахъ.

Эффектъ былъ поразителенъ. Дѣйствительно, такой поразительный, что мнѣ еще никогда не удавалось производить такого эффекта, а между тѣмъ я употребилъ на это такъ мало времени. Но черезъ нѣсколько минутъ я замѣтилъ, что уже слишкомъ перестарался. Я хотѣлъ ихъ только напугать, но никакъ не думалъ, что напугаю ихъ до смерти, такъ какъ они были на волосъ отъ нея; все время они поддерживали необходимость позорнаго столба; но когда увидѣли, что это же наказаніе можетъ угрожать и имъ, что теперь судьба каждаго вполнѣ зависѣла отъ меня, чужестранца, и что я могу донести на нихъ, о, это было ужасно! Они не могли оправиться отъ страха и придти въ себя. Всѣ сидѣли блѣдные, жалкіе, безмолвные, дрожащіе! Все это было крайне непріятно… Я думалъ, что они станутъ просить меня хранить молчаніе; затѣмъ мы пожмемъ другъ другу руки, выпьемъ за общее здоровье и всему будетъ конецъ. Нѣтъ; но видите-ли въ чемъ было дѣло: я былъ чужестранецъ среди угнетенныхъ и подозрительныхъ людей, привыкшихъ всегда извлекать выгоды изъ безпомощности и несчастій ближняго и никогда не ожидавшихъ иного обращенія, не только отъ своихъ самыхъ близкихъ друзей, но даже и отъ своей семьи. Вы думаете, что они стали упрашивать меня быть милостивымъ и великодушнымъ? Конечно, имъ это было бы необходимо, но они не смѣли этого сдѣлать.

ГЛАВА X.

Янки и король проданные въ рабство.

Но что мнѣ было дѣлать? Спѣшить было невозможно. Необходимо придумать какое-либо развлеченіе, такъ чтобы эти бѣдняги могли придти въ себя. Тутъ сидѣлъ Марко, занятый открываніемъ своей трубочки-портмонэ, но онъ никакъ не могъ этого сдѣлать своими не искусными пальцами. Я взялъ отъ него эту вещь и предложилъ объяснить всѣмъ эту тайну. Тайну! Такая простая и обыкновенная вещь! но это дѣйствительно составляло тайну для такихъ людей и для того времени.

Я еще никогда не видѣлъ такихъ неловкихъ людей по отношенію ко всякому роду механизмовъ; у нихъ это вовсе не употреблялось. Такое портмонэ было не болѣе какъ двѣ соединенныхъ трубки изъ твердаго стекла, снабженныя машинкою; и если прижать эту машинку, то дно выскакивало. Но дно не выпадало, а соскальзывало въ вашу руку. Въ трубкѣ было двѣ стороны, — маленькая для самыхъ мелкихъ монетъ и другая въ нѣсколько разъ шире, для болѣе крупныхъ. Узкое отверстіе было для милльрэй, а болѣе широкое для миллэй. Такимъ образомъ, эта трубка служила кошелькомъ; это составляло большое удобство, можно было расплачиваться и въ темнотѣ, не опасаясь обсчитаться; ее можно было носить въ карманѣ жилета, у кого онъ только былъ. Я сдѣлалъ эти трубки различной ширины, нѣкоторыя такъ были велики, что туда входили доллары. Употреблять такія мелкія деньги вмѣсто болѣе крупныхъ было очень удобно для правительства; металлъ ничего не стоитъ и монеты не могли быть поддѣльны; я былъ единственное лицо въ государствѣ, которое знало, какъ чеканятся монеты. "Платить мелочью" скоро сдѣлалось общеупотребительною фразою. Я знаю, что это перешло, по устному преданію, и въ девятнадцатое столѣтіе, но никто не подозрѣвалъ, откуда это произошло.