Помимо прочего коснулся я и темы наследства.
– Слыхивал яз, будто отец в удел младшему сыну иные города назначал, окромя Углича.
– Когда духовная та писалась, видел благонравный царь Иоанн Васильевич в молодшем отпрыске господаря Фёдора Ивановича, – возразил архимандрит.
– Коли Углич с Устюжной скудны для тебя, бей челом нашему великому государю, он удел прибавит, аль на другие грады переведёт, – с добродушной улыбкой посоветовал наперсник царя Варсонофий.
– Святые старцы, явите заступничество перед братом, подкрепите мои просьбы, – попробовал я упросить монахов.
Иноки переглянулись, пожали плечами и, благословя меня, ушли, ничего не пообещав.
В канун дня Святой Троицы к нам со Жданом подошёл отец-келарь и завёл беседу о монастырских нуждах. Обладая огромными вотчинами в моём уделе, обитель всегда пыталась объединить их в один массив. И в этой просьбе речь шла о пожаловании монастыря несколькими селами, нужными для устранения чересполосицы. Правда, почему-то речь шла не только о Угличском уезде, но и о Бежецкой пятине. Прикинув, что к чему, я решил, что святые отцы хотят иметь свою выгоду от заступничества перед царём. Так что заведующему огромным хозяйством обители обещали обязательно одарить дом Живоначальной Троицы, только нужно во дворце документы найти на просимое. Удовлетворённый келарь осенил нас крестом и торжественно удалился.
В праздник перед литургией, на которой прихожане причащались, по обычаю требовалось пройти таинство исповедования. В родном Угличе священник храма Спаса Преображения обычно меня расспросами не мучил, задавая лишь формальные вопросы, и быстро переходил к разрешительной молитве.
В Троицком соборе исповедовал меня сам архимандрит Киприан; не услышав от меня никаких признаний в тяжких грехах, он сам стал задавать вопросы.
– Не хулил ли ты Духа Святого, не изменял ли вере православной не токмо делом, но и в мыслях?
– Нет, отче, сомнения в вере мог яз являть только по неведению да малолетству, никогда умыслом сих греховных дел не совершал, – лгать на исповеди, конечно, величайший грех, но скрывать правду меня заставляло чувство самосохранения.
– Не велел ли убивать ты, не умышлял ли на чьё убойство? – продолжал таинство Балахонец.
– Нет.
– Не измысливал ли ты или не учинял притворно ложное чудо?
Вопрос вышел болезненным, но мне с самым невинным видом удалось твёрдо ответить:
– Нет.
– Не съедает ли душу твою алчное сребролюбие?
– Деньги мне потребны не для себя, а для дворских и служивых, – попробовал я увильнуть от этого явно видимого грешка.
– Пред Богом не оправдываться, а каяться потребно, – наставительно произнёс отец Киприан. – Кайся, а ежели не крепок в молитвах, изрекай: Господи, помилуй.
– Господи, помилуй, – покорно повторил я за троицким монахом.
Найдя у меня ещё несколько мелких прегрешений, архимандрит, наконец, без всякой епитимьи отпустил мне грехи, прочитав разрешительную молитву.
Царская семья с новорождённой явилась тринадцатого июня, за день до предполагаемого крещения. Царская свита явилась на удивление немногочисленной, всего четверо бояр да около сотни дворян-телохранителей. Из приехавших думных трое представляло клан Годуновых, во главе с патриархом этой родовой корпорации Дмитрием Ивановичем Годуновым, являвшимся дядей и воспитателем рано осиротевших Бориса и Ирины Фёдоровичей. Четвёртым оказался двоюродный брат царя, Фёдор Никитич Романов. Этот последний являлся весьма примечательной личностью. Старший из пяти единокровных братьев, весьма родовитый, крепкий и высокий молодой мужчина, он был тем, кого в далёком будущем именовали на заграничный манер «плейбоями». Этого боярина не интересовало ничего, кроме охот псовых и соколиных, медвежьих травлей да весёлых пиров с сотоварищами. Также выделяло его из общего числа русских дворян и полное пренебрежение военной службой. В поход он сподобился подняться один раз, вместе с царём Фёдором Ивановичем. Все эти сведения мне выложил Тучков, такое поведение родича государя всея Руси он осуждал, но довольно мягко, видимо, многое прощалось Фёдору Романову за весёлый и лёгкий нрав.
Крещение проходило в Троицком соборе, проводил таинство старец Варсонофий, он же и стал крёстным отцом малютки Феодосии. Я изнывал от нетерпения изложить царю Фёдору свои просьбы, однако ходатайствовать в храме считалось святотатством и преступлением против религии. В соборе я рассмотрел жену своего сводного брата. Царица Ирина была выше и стройнее своего довольно невысокого и полненького мужа. Держалась она строго, но без особой заносчивости. К моей огромной радости, после совершения обряда крещения меня также пригласили на торжественный малый пир. Рассадка происходила согласно родовитости, и я оказался слева от царя, по правой руке сидел балагур Фёдор Романов.
Несмотря на следовавшие одна за другой здравицы, царь Фёдор Иванович практически не пил, а лишь счастливо улыбался окружающим. Родившийся здоровым ребёнок, после трёх мертворождённых детей, являлся истинным Божьим даром. Мне казалось изрядно стыдным в такой момент лезть с меркантильными просьбами, но мои задумки требовали больших затрат, покрыть которые могли только доходы с жалованных городов и земель. Брат слушал мои просьбы довольно отстранённо, лишь в конце моих речей огласив:
– Будешь ты удоволен, брате, в такой радостный день нельзя отказывать малым в их просьбах о хлебах насущных!
Годуновы, несмотря на изрядное опьянение, ответ царя услышали, и, судя по всему, любви ко мне он им не прибавил. Ведь мои просьбы о наделении Бежецкой и частью Деревской пятин, Ростовом и Ярославлем с уездами скромными нельзя было назвать ни с какой точки зрения. Рано утром, после пира, государь Фёдор Иванович с семьёй и сопровождающими отбывал на Москву, пристроился к этой торжественной процессии и угличский отряд.
Через пару часов после выезда с головы колонны начал нарастать радостный гул. Поскольку мы ехали в хвосте, до нас новости дошли в последнюю очередь.
– В тульских землях русская рать татарскую одолела, – радостно прокричал подскакавший к нам царский телохранитель. – Несметно бесерменов побито да в полон поймано [117].
Всеми овладела радость, дворяне хотели знать подробности, но никто толком ничего не ведал. В связи с такой важной новостью наш кортеж проследовал до столицы, нигде не останавливаясь. Поскольку царская чета с младенцем ехала в богато украшенном возке, скорость поездки выходила крайне малой, в Москву мы прибыли далеко за полночь. Несмотря на ночное время, в стольном граде нас встречали усиленными стрелецкими караулами, стоявшими через каждые тридцать шагов с факелами в руках. К Ждану подъехал посыльный от дожидающихся царя бояр, с повелением размещаться на патриаршем дворе. Недосып и многочасовая тряска в седле довели меня до сомнамбулического состояния, дремать, одновременно правя лошадью, я ещё не научился. Поэтому путь по городу и размещение в патриарших палатах осталось вне моего сознания, в себя я пришёл только поутру. Неприятными сюрпризами для проснувшихся посланцев удельного Углича стали отсутствие в хоромах самого патриарха Иова и фактический режим домашнего ареста, контролируемый многочисленными стрельцами.
Два дня меня терзала гнетущая тревога, усиленная информационным голодом, новости из-за высокого тына подворья к нам не доходили. На третьи сутки ожидания в палатах вместо верховного иерарха Русской Православной Церкви появился боярин Борис Фёдорович Годунов.
Войдя в светлицу решительным шагом, царский шурин решительно подошёл к лавке, на которой я сидел, и, нависая надо мной своим грузным телом, заговорил:
– Здрав буде, княжич Дмитрий. Пошто за моей спиной козни на меня строил, животы мои себе в корысть требовал?
– Здравствовать тебе много лет, царёв слуга, конюший боярин Борис Фёдорович, – от такого напора мне стало не по себе. – В толк не возьму, о чём ты молвишь?
– Яз о Хрипелёвской волости Бежецкой пятины толкую, кою восхотел ты за себя взять, а с неё мне кормление жаловано, да прочие земли в том краю за братьями моими да дядьями, – выдал причину своего возмущения Годунов. – Да и города замосковские – Ростов и Ярославль, не велик кусок-то? Ить подавиться можно, не по чину корм.
– Не хотел яз твоих вотчин, – открещивался я от приписываемых мне козней. – Неумышлением вышло, просто попросил для умножения прибытков земли рядышком с Угличем.
– Кто надоумил тебя сие у великого государя просить? Кто подсказал в урочный час ехать челом бить, меня не известив? – подозрения грызли боярина изнутри.
– Нужда заставила, – сдавать бежичан и Ждана было никак нельзя. – Казна удельная совсем пуста. А что у великого князя и царя Фёдора Ивановича радость случится великая, о том мне благая весть случилась.
