Некоторые в припадке пьяного безумия кидались прямо в море и тонули, другие преследовали злополучного Четырехглазого, желая выместить на нем свою злобу за то, что он не сумел добыть смазку, которая могла спасти всех их от гибели. Озверевшие люди стали наносить ему удары ножами куда попало, пока он, наконец, не упал у самой двери башенки. Мы с капитаном втащили его в башню, но помочь несчастному уже не могли. Он тут же и умер со словами:
— Помоги мне, Господи! Если бы мне привелось умереть на родной стороне, было бы легче на душе!
Тем временем оставшаяся у нас машина продолжала работать, а громоздкие броненосцы так медленно двигались вперед, что все уже было кончено, прежде чем они успели подойти. Вдруг пираты устремились к шлюпкам и без всякого распоряжения стали спускать их, убивая друг друга, как дикие звери, устремляясь десятками на одну шлюпку, которая тут же утонула на глазах у всех. Крик, гам, проклятия стояли в воздухе. Даже два сына инженера, поддавшись общей панике, бросились было к шлюпкам и потонули вместе с другими. Мы с капитаном молча следили, как отчаливали шлюпка за шлюпкой и потом одна за другой переворачивались и как тонули люди. Одним из последних погиб Дик со страшным богохульством на устах. Когда пробило шесть часов пополудни, на безымянном судне оставались только три живых человека: Блэк, Карл и я. Кругом воцарилась мертвая тишина, и вдруг среди этой давящей тишины раздался страшный треск и громкий крик инженера, к которому в этот последний страшный момент вернулась речь.
Блэк схватил меня за руку и проговорил:
— Милый мой мальчик, они не оставили нам ничего, кроме маленького ялика! Судно это погибло, и вам пора уходить с него, дольше мешкать нельзя!
— А вы? — спросил я.
Он взглянул на меня и на Карла. Я знал, что он хотел умереть вместе со своим судном, но то магическое влияние, какое имело на него мое присутствие, и на этот раз одержало верх, — и он медленно, точно человек, действующий в полусне, последовал за мной на корму, где помог мне снять с баканцев последнюю лодку, забытую пиратами в момент охватившей их паники. Затем этот железный человек так же медленно, как бы нехотя, сходил в свою каюту и принес оттуда ящик вина и ящик сухарей, а я притащил два бочонка пресной воды. Все это мы поставили в лодку.
На эти приготовления у нас ушло с полчаса времени. Когда все было готово, Блэк спустился вниз, в машину, и притащил за собой на палубу Карла. Но ни уговоры, ни угрозы, ни мольбы Блэка не могли убедить гениального немца покинуть безымянное судно, создание его гения.
— Он хочет умереть вместе с судном, и, право, мне кажется, поступает хорошо! — проговорил Блэк и протянул своему верному товарищу руку. После долгого пожатия они молча расстались. Мы на своей утлой маленькой лодочке очутились среди Атлантического океана. В тот самый момент, когда мы отпихнулись багром от своего судна, первый из броненосцев дал залп по нему, но это уже не имело значения, так как в это время Карл пустил водород во все цилиндры и при ярко вспыхнувшем пламени произошел страшный взрыв. Яркое зарево огня осветило море и небо на протяжении нескольких миль, превратив в ясный день только что наступившую ночь. На мгновение золотая крепость приподнялась над водой и затем разом пошла ко дну.
Пока над морем разливалось красное зарево, в моей памяти воскресла подобная картина — страшное зарево пожара яхты «La France» и страшный образ мертвого лица Холля, который видел в своем деле всемогущий перст Божий, и у меня невольно мелькнула мысль, что теперь дело его доведено до конца.
Блэк, уцепившись обеими руками за борт лодки, рыдал в порыве безумного горя и отчаяния.
— О, мое судно! Мое судно!
И горе этого железного человека могло бы тронуть самое черствое, каменное сердце!
XXIV. Страница из жизни Блэка
Не знаю, вид ли ослепительного зарева и взрыва нашего судна или неожиданность подобной развязки так озадачили экипаж броненосца, но только никто там не заметил нас, хотя они некоторое время держались вблизи. Когда же они отошли далеко и ночь пала на море, весь ужас нашего положения вдруг сразу охватил нас, тем более, что ветер все крепчал и волнение усиливалось. Правда, к Блэку вернулось его обычное самообладание, и он пил глоток за глотком дорогое шампанское, как бы для того, чтобы поддержать свои силы, но, несмотря на это, упорно молчал, не проронив ни слова в продолжение нескольких часов.
Около полуночи с юга стала надвигаться гроза и море начало волноваться сильнее. Налети хоть небольшой шквал, нашей лодке не сдобровать бы, и так ее сильно заливало. Мы оба промокли до нитки, ослепительные молнии сверкали поминутно. Но Блэк продолжал хранить молчание. Только когда взошло солнце, мы оба положили весла и заснули на час-другой. Сон несколько восстановил наши силы, и мы теперь уже с большей надеждой стали ожидать какого-нибудь пассажирского судна, которое бы приняло нас к себе на борт. Проснувшись, Блэк казался совершенно спокойным и часто подолгу смотрел на меня с таким выражением, с каким смотрел в тот день, когда спас меня от своей команды.
— Смотрите, смотрите на восход, милый мои мальчик. Ведь, может быть, вы видите его в последний раз! — вдруг проговорил он.
— Я и смотрю только этот восход сулит мне жизнь и надежду, — ответил я.
— Да, — продолжал он задумчиво, — вы еще так молоды и потому можете надеяться, что останетесь живы, а я… Так вот, если меня не станет, возьмите вот этот пояс, который теперь на мне, — он будет вам полезен там, на берегу. Если же мы оба останемся жить, то он выручит нас обоих.
— Но ведь мы на пути пассажирских пароходов, — заметил я, — зачем же смотреть так мрачно на будущее? Бог даст, нас заметят!
— Да, для вас это так, а мое сердце, моя душа ушла вместе с моим судном! Другого подобного мы никогда более не увидим!
— Вы сами построили его?
— Да, я построил его, когда восстал против людей и всего мира, и приведись мне опять начинать сначала, я сделал бы то же самое!
Что вас заставило решиться на такое дело? — спросил я. — Вы, вероятно, много пережили в своей жизни?
Блэк передал мне кружку с вином и несколько штук сухарей… Когда я взглянул на него, то заметил, что лицо его помертвело. Он ничего не сказал мне, но сидел в продолжение нескольких часов молча, неподвижно вперив стеклянный взор куда-то вдаль.
— Я много пережил и испытал в своей жизни, — наконец проговорил он, спустя несколько минут, — и мальчиком, и мужчиной. Моя жизнь была адом. Одному Богу известно, что я перенес…
Я молчал, думая только об одном: доживем ли мы до следующего дня. Он же теперь как будто находил облегчение, высказываясь, и потому, согреваясь вином, продолжал:
