class="p1">— Месье? Что велите делать с цветами? Номер проверен и убран. Вот только, еще… — она неуверенно раскрывает ладонь, на которой лежит крестик.
— Прошу простить, месье, — продолжает. — Не воспринимайте, как грубость, или неуважение к постояльцу. Однако же я обязана отдать вам все обнаруженное при передаче номера. Я нашла это между простынями. Вероятно, вы знаете кто его владелец. Вещь не дешевая. Прошу.
Она делает неуверенный шаг, и в конце концов, приходится забрать украшение. Взяв в руки золотую цепочку, я рассматриваю крестик, инкрустированный рубинами.
— Мерси, — кивнув женщине, и сжав крестик в руке, смотрю на букет. — Цветы вам, мадам. Приятного дня. Благодарю за работу.
Развернувшись и прихватив удобнее сумку, выхожу прочь. Но есть ли смысл, скрывать то, как гулко, будто у школьника, колотится сердце в груди? Это ее вещь, без сомнения. Я должен его вернуть. Но как? Ведь спустя ничтожных десять минут, сажусь в салон автомобиля объекта. Ким Дже Соп хмуро осматривает сидение водителя, а заметив меня, и вовсе, отворачивается в сторону окна. На его лице написано многое. Это уже не имеет значения. Я не боюсь ни жалоб, ни выговоров, ни рапортов руководству. Что сделано, то сделано. Я боюсь другого — осуждающего взгляда Имо. Она догадается, увидит сразу. Так было несколько раз, когда я пытался завести отношения с подходящими женщинами ради Ханны. Только вот сейчас — все иначе. Вера нужна мне. И не "была нужна", а "до сих пор нужна". Так сильно, что желание обладать ею стирает любое недопонимание и обиды. Я знаю. Почему-то уверен и знаю, что готов простить этой женщине все. Простить ее неуважение, неумение говорить прямо о чувствах, глупость и неуверенность. Она такая снаружи. Я же видел ее буквально изнутри. Смотрел, как безумец в глаза своей болезни, страху, неуверенности, отчаянию и слабостям. Да, именно это во мне подняла близость с Верой. Она вытащила наружу не те качества, которые украшают мужчину, а те, которые делают его слабым.
Я стал слаб, и слабость моя с золотистыми локонами волос. Она пахнет, как самый свежий воздух, а выглядит, как тонкий и стройный кипарис. Такая же изящная, стойкая, и пленяющая красотой. Моя слабость…
Перегородка поднимается, отделяя от объекта. Улавливаю хмурый взгляд Джеха, и жду новой колкости. В таком искусном деле, как сарказм, ему нет равных.
— Хреново выглядишь, пупсик, — начинает, а я напрягаюсь. — Круги под глазами, томный взгляд, губы вспухли, как у агашши *(госпожи). Что пониже пояса, думаю, не стоит описывать.
Я знаю, чего он добивается. Джеха хочет узнать, почему я в таком состоянии. Он жаждет понять причину, по которой я не просто молчалив, как всегда, а отстранен от всего, как робот, исполняющий только приказы. Не собираюсь помогать ему в таком тяжком бремени, как любопытство. Уверен, он сам все поймет. Однако же не поинтересоваться не может. Потому и говорит, как только машина трогается с места:
— Она тебя отшила.
Интересное предположение. Оно не далеко от истины. Если не учитывать, что дела обстоят еще хуже. Она отшила меня, после того, как мы занимались неистовым сексом. Трахались, как ненормальные всю ночь на чистом адреналине, понимая, что наступит утро и все исчезнет. Я действительно почти не спал. Каких-то жалких четыре часа. Правда, пребываю до сих пор, как в горячке. Кажется, снова остался где-то позади, где-то рядом с ней. Вот только ей это "рядом", оказалось не нужно.
— Значит, все-таки переспали, — Джеха продолжает, а хмыкнув, внезапно замирает.
— Кто переспал?
— С кем?
— О чем они говорят?
— Начальник Кан, у вас там все в порядке?
— Да закройтесь, тупицы. Молчали бы, все бы узнали. А теперь что? Они сейчас отключат связь, и мы ничего так и не услышим.
С холодным спокойствием на лице, закрываю глаза, пытаясь унять гнев. Хочется не просто выдернуть наушник из уха, а всунуть его в рот Джеха. Видимо, он понимает, чем чревато подобное, ведь спешно отключает канал связи.
— Я забыл, — оправдывается, а я киваю и глухо произношу:
— Конечно.
— Ну, серьезно, — виновато настаивает, но я не обращаю внимания.
Раскрыв ладонь, смотрю на крестик. Очень необычное украшение. Изношено, и по виду, ему не один десяток лет. Чье оно? Ее матери? Кажется, Вера рассказывала, что ее мать погибла в автокатастрофе. Не справилась с управлением, и выскочила на встречную полосу. Она говорила, что почти не знала ее, и что она — писательница.
Скорее всего, действительно мамино украшение.
— Так и будешь молчать? — Джеха не унимается, а все, чего хочу я — тишины.
Она необходима, чтобы привести мысли в порядок, а небо — чтобы забыть обо всем. Скоро я окажусь так высоко, что ничего, кроме облаков не станет нарушать покой.
Так я думаю, пока не вижу в числе пассажиров Сару. Она стоит посреди терминала с багажом в руках. Увидев нас с Джеха, женщина немедленно расплывается в улыбке. Становится противно даже смотреть на нее. Фото — дело рук Сары. Я в этом уверен. Как и в том, что вчера она умело разыграла спектакль. Прикинулась, что пьяна, а сама следила за мной и Верой. Очевидно, она ожидала, что между нами может что-то произойти. И не ошиблась.
Поправив фуражку, сворачиваю в коридор для пилотов и персонала. Джеха следует за мной, а поравнявшись у лифтов, внезапно говорит:
— Что между вами произошло?
— Ничего, — коротко отвечаю, сверяя время, когда вхожу в кабину.
— Я не о Саре, Сан-ши. Я о Вере. Почему… Она ведь даже проводить нас не приехала. Здесь половина ее коллег.
— Не могу знать, — снова отрезаю холодным тоном, пытаясь заглушить липкое раздражение.
Как избавиться от того, что транслирует память на повторе? Я так штурвал не удержу, если не успокоюсь. Перед глазами она, в воздухе ее запах, во рту вкус. Последнее — самый худший яд. Я не могу избавиться от воспоминаний того, насколько надсадно она стонала, насколько божественно пахла, как сладко ее кожа играла вкусом на языке. Проклятье, я как одержимый каким-то духом. И этот дух всю ночь шептал на грани стона мое имя.
— Послушай. Я ведь тебе друг, Сан. Я же вижу, что что-то случилось.
С необъяснимым рвением, Джеха продолжает попытки узнать, что произошло. Полощет мозг вопросами и в диспетчерской, и по дороге к борту. Когда я вхожу в кабину и сажусь за штурвал, он умолкает, видимо, осознав, наконец, что я не намерен говорить о Вере. Он опускается на сидение второго пилота, но не забывает хмуро осмотреть меня таким взглядом, будто я ему миллиард
