Он влетел в толпу, и толпа расступилась перед ним, и перед его глазами мелькнул квадратный флажок в шахматную клетку, и раздались одобрительные возгласы, и кто-то знакомый побежал рядом, приговаривая: «Не останавливайтесь, не останавливайтесь, Перец… Можно дышать ртом… Глубже, глубже, но не останавливайтесь…» Тогда он остановился, и его тотчас обступили и накинули на плечи атласный халат. Раскатистый радиоголос произнес: «Вторым пришел Перец из отдела Научной охраны со временем семь минут двенадцать и три десятых секунды… Внимание, приближается третий!»
Знакомый человек, оказавшийся Проконсулом, говорил: «Вы просто молодец, Перец, я никак не мог ожидать. Когда вас объявили на старте, я хохотал, а теперь вижу, что вас необходимо включить в основную группу. Сейчас идите отдыхайте, а завтра к двенадцати извольте на стадион. Надо будет преодолеть штурмовую полосу. Я вас пущу за слесарные мастерские… Не спорьте, с Кимом я договорюсь». Перец огляделся. Вокруг было много знакомых людей и неизвестных в картонных масках. Неподалеку подбрасывали в воздух и ловили длинноногого мужчину, который прибежал первым. Он взлетал под самую луну, прямой, как бревно, прижимая к груди большой металлический кубок. Поперек улицы висел плакат с надписью «ФИНИШ», а под плакатом стоял, глядя на секундомер, Клавдий-Октавиан Домарощинер в строгом черном пальто и с повязкой «ГЛ. СУДЬЯ» на рукаве. «…И если бы вы бежали в спортивной форме, – бубнил Проконсул, – можно было бы засчитать вам это время официально». Перец отодвинул его локтем и на подгибающихся ногах побрел сквозь толпу.
– …Чем потеть от страха, сидя дома, – говорили в толпе, – лучше заняться спортом.
– То же самое я только что говорил Домарощинеру. Но дело здесь не в страхе, не заблуждайтесь. Следовало упорядочить беготню поисковых групп. Поскольку все и так бегают, пусть хоть бегают с пользой…
– А чья это затея? Домарощинера! Этот своего не упустит. Талант!..
– Напрасно все-таки бегают в кальсонах. Одно дело – выполнять в кальсонах свой долг, это почетно. Но соревноваться в кальсонах – это, по-моему, типичный организационный просчет. Я буду об этом писать…
Перец выбрался из толпы и, шатаясь, побрел по пустой улице. Его тошнило, болела грудь, и он представлял себе, как те, в ящиках, вытянув металлические шеи, с изумлением глядят на дорогу, на толпу в кальсонах и с завязанными глазами, и тщетно силятся понять, какая существует связь между ними и деятельностью этой толпы, и понять, конечно, не могут, и то, что служит у них источниками терпения, уже готово иссякнуть…
В коттедже Кима было темно, плакал грудной ребенок.
Дверь гостиницы оказалась забита досками, и окна тоже были темными, а внутри кто-то ходил с потайным фонарем, и Перец заметил в окнах второго этажа чьи-то бледные лица, осторожно выглядывающие наружу.
Из дверей библиотеки торчал бесконечно длинный ствол пушки с толстым дульным тормозом, а на противоположной стороне улицы догорал сарай, и по пожарищу бродили озаряемые багровым пламенем люди в картонных масках и с миноискателями.
Перец направился в парк. Но в темном переулке к нему подошла женщина, взяла его за руку и, не говоря ни слова, куда-то повела. Перец не сопротивлялся, ему было все равно. Она была вся в черном, рука ее была теплая и мягкая, и белое лицо светилось в темноте. Алевтина, подумал Перец. Вот она и дождалась своего часа, подумал он с откровенным бесстыдством. А что тут такого? Ведь ждала же. Непонятно почему, непонятно, на что я ей сдался, но ждала именно меня…
Они вошли в дом, Алевтина зажгла свет и сказала:
– Я тебя здесь давно жду.
– Я знаю, – сказал он.
– А почему же ты шел мимо?
В самом деле, почему? – подумал он. Наверное, потому, что мне было все равно.
– Мне было все равно, – сказал он.
– Ладно, это неважно, – сказала она. – Присядь, я сейчас все приготовлю.
Он присел на край стула, положив руки на колени, и смотрел, как она сматывает с шеи черную шаль и вешает ее на гвоздь – белая, полная, теплая. Потом она ушла в глубь дома, и там загудела газовая колонка и заплескалась вода. Он почувствовал сильную боль в ступнях, задрал ногу и посмотрел на босую подошву. Подушечки пальцев были сбиты в кровь, и кровь смешалась с пылью и засохла черными корочками. Он представил себе, как опускает ноги в горячую воду, и как сначала это очень больно, а потом боль проходит и наступает успокоение. «Буду сегодня спать в ванне, – подумал он. – А она пусть иногда приходит и добавляет горячей воды».
– Иди сюда, – позвала Алевтина.
Он с трудом поднялся – ему показалось, что у него сразу болезненно заскрипели все кости – и, прихрамывая, пошел по рыжему ковру к двери в коридор, а в коридоре – по черно-белому ковру в тупичок, где дверь в ванную была уже распахнута, и деловито гудело синее пламя в газовой колонке, и блестел кафель, и Алевтина, нагнувшись над ванной, высыпала в воду какие-то порошки. Пока он раздевался, сдирая с себя задубевшее от грязи белье, она взбила воду, и над водой поднялось одеяло пены, выше краев поднялась белоснежная пена, и он погрузился в эту пену, закрыв глаза от наслаждения и боли в ногах, а Алевтина присела на край ванны и, ласково улыбаясь, глядела на него, такая добрая, такая приветливая, и не было сказано ни единого слова о документах…
Она мыла ему голову, а он отплевывался и отфыркивался, и думал, какие у нее сильные умелые руки, совсем как у мамы, и готовит она, наверное, так же вкусно, как мама, а потом она спросила: «Спину тебе потереть?» Он похлопал себя ладонью по уху, чтобы выбить воду и мыло, и сказал: «Ну, конечно, еще бы!..» Она продрала ему спину жесткой мочалкой и включила душ.
– Подожди, – сказал он. – Я хочу еще полежать просто так. Сейчас я эту воду выпущу, наберу чистую и полежу просто так, а ты посиди здесь. Пожалуйста.
Она выключила душ, вышла ненадолго и вернулась с табуреткой.
– Хорошо! – сказал он. – Знаешь, мне никогда еще не было здесь так хорошо.
– Ну вот, – улыбнулась она. – А ты все не хотел.
– Откуда же мне было знать?
– А зачем тебе все обязательно знать заранее? Мог бы просто попробовать. Что ты терял? Ты женат?
– Не знаю, – сказал он. – Теперь, кажется, нет.
– Я так и думала. Ты, наверное, ее очень любил. Какая она была?
– Какая она была… Она ничего не боялась. И она была добрая. Мы с нею вместе бредили про лес.
– Про какой лес?
– Как – про какой? Лес один.
– Наш, что ли?
– Он не наш. Он сам по себе. Впрочем, может быть, он действительно наш. Только трудно себе представить это.
– Я никогда не была в лесу, – сказала Алевтина. – Там, говорят, страшно.
– Непонятное всегда страшно. Хорошо бы научиться не бояться непонятного, тогда все было бы просто.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
