Читаем без скачивания Супружеская жизнь - Эрве Базен

Я уже не слышу ее.

Я уже не вижу ее. Она идет. Я забываю посторониться у дверей.

Я уже не чувствую ее. Машинальные поцелуи отталкивают, как небритый подбородок. Все смазываю кисточкой для бритья. Ведь бреешься ежедневно.

Молчу, но снова царапаю в своей записной книжке, которую стал теперь запирать на ключ.

«Стоит ли питать надежды, чтоб впоследствии мучиться, нужно ли, добившись цели, считать, что все будет длиться вечно? Но ведь брак связан с надеждами, и, если они не сбываются, неразумно требовать постоянства».

Или еще языком юриста:

«Пороки супругов могут послужить основанием, чтоб с общего согласия признать брак недействительным. И все же самый главный порок брачной жизни — само время, убивающее основы супружества. Прежнего „да“ больше нет, оно в прошлом, теперь мертвый хватает живого; тот, каким я был, взял на себя обязательства за того, каким я стал, и вот теперь „да“ превратилось в „н-да!“».

И даже такое:

«Женщины кричат: „Ты — мой бог!“ А думают: „Ах ты мой щенок“».

Случается, что я выдаю себя. Это расплата за одолевающую меня злобу. Моему дяде кажется достойной жалости эта старая мартышка, жена прокурора, хоть она безнадежная дура, уродина и сверх того — хромая.

— Женщине в таком жалком состоянии, — говорит Тио, — некуда деться, он должен остаться с ней.

Я взрываюсь.

— Черт возьми! Брак не богадельня.

Снова пошли разговоры об Арлетт. Ей, видите ли, кого-то «подыскали». Я шепчу:

— Святые угодники! Помолитесь за того беднягу.

Может, я несколько преувеличил, но не так уж сильно. К самому себе каждый из нас более строг, чем другие, иной раз даже невольно. В нашем доме глупость господствует над всем, подавляет все, как в Инженерном училище математика. Все больше беспорядка. Все меньше терпимости. Мариэтт теперь так отзывается о Симоне:

— Все-таки это уже слишком!

Габ с ней согласна, хотя сама разбухла еще в невестах. Снисходительными бывают только очень молодые женщины, у которых все еще впереди, или же очень старые, много повидавшие на своем веку.

Но вообще-то, за малым исключением, дамы руководствуются узкой моралью.

Впрочем, и внимание бывает мелочным. Мариэтт указывает пальцем на мое адамово яблоко.

— Ты заметил?

Да, заметил. К сорока годам нас обязательно метят морщинки у глаз, складки на шее. Но я-то могу закрыть их галстуком.

Не стоит отвечать ей: мужчина снесет такое замечание, женщина — нет, даже если она сама его провоцирует. И когда ее палец устремится в другом направлении и укажет на мои носки (это ей заменяет песенку датского короля), я тоже ничего не скажу, хотя могу не остаться в долгу и напомнить, что у нее пахнет изо рта и этот запах тоже заставляет вспомнить другую детскую песенку:

Когда, открывши ротик,Ты кашляешь, мой котик,Все мухи дохнут сразу,Почувствовав заразу.

Ну, будем снисходительны. Чем она виновата, что у нее больной желудок?

Узость, узость во всем, уверяю вас. Мир предстает перед ней только как предмет развлечения — называется это телевизором, имеет форму деревянного ящика. Мариэтт сидит перед ним с кошкой на коленях (недавний подарок Жиля), и это животное отличается, как и она, чрезмерной опрятностью, внешним простодушием, а само прячет в мягких, бархатных лапках острые когти и разделяет со своей хозяйкой власть над империей площадью сто квадратных метров.

Мы вовсе не желаем блистать в местном обществе. О нет, наоборот. Чтоб укрепить семейные узы и собрать всех вокруг себя, нет лучшего средства, чем этот деревянный ящик. Кино, театр, концерт, стадион требуют перемещений, разъединяют семью. Ящик этого не требует, он ведь домашний, он сродни тем ящикам и коробкам, из которых Мариэтт извлекает сушеные овощи или всякие хозяйственные порошки. Продукция телевизионного экрана тоже предназначена для семейного обихода. Вот появляется на экране де Кон со своей собакой, и наша кошка уже проявляет тревогу. Какое милое совпадение: у Пимпренеля есть маленький брат, и его зовут Никола. Только люди, лишенные фантазии, удивились бы восторгу, что вызвал у нашего сынишки его тезка в костюме Тьерри ля Фронд, которого брат, вырядившийся Зорро, пока еще не задевает. Потом на экране возник генерал; он обратился лично к Мариэтт, вот тут у нас в комнате, и поблагодарил ее за то, что она, как и весь город, проголосовала за него (в первом туре выборов часть голосов вырвал мосье Леканюэ). А теперь — circenses![25] В нашем случае круг зрителей совсем невелик, это наш семейный кружок, Мариэтт посередке, она следит сегодня за тем, как американцы бесчинствуют во Вьетнаме, как провокаторы бьют витрины, змеи заглатывают тушканчиков, гангстеры воруют золотые слитки, а римский папа urbi et orbi[26] выдает всей нашей планете свое благословение, той самой планете Земля, на которой один за другим происходят пожары, приливы, извержения вулканов, убийства, авиационные катастрофы, крушения поездов; наши «специальные корреспонденты» все это успели заснять для развлечения зрительниц, сидящих со своим вязаньем по вечерам у голубых экранов. Когда экран пуст и светится лишь белый квадрат, значит, поздно. О ля-ля, в постель, детишки! Когда на экране лежат все эти мертвецы — еще куда ни шло! Но когда живая дама лежит рядом с господином, который наверняка не является ее мужем…

Так как проблема именно в детях, поговорим о них. Будем откровенны: меня они страшно раздражают. В детях вся сила Мариэтт, и в них же моя слабость. Я знаю это. Чем чаще я отсутствую, тем больше она их перетягивает к себе. Они уже не грудные младенцы, но жене хочется все еще видеть их прежними, очаровательными малютками. Когда мне было семь лет, мама сказала:

— Выпадет первый молочный зуб — и настоящее детство кончается.

По мнению Мариэтт, я плохо расслышал: детство кончается, только когда выпадет последний молочный зуб. До семи или же до двенадцати лет? Ведь это большая разница! Я возражаю. В беседах на эту тему я веду себя агрессивно. Если рассматривать воспитание так, как его понимают Гимарши, если не навести тут настоящий порядок, то мои сыновья станут такими же, как Эрик, а мои девочки — такими же, как Рен. Что за дети, они никогда не хотят есть за обедом, а все потому, что Мариэтт позволяет им рыскать по шкафам. Дети обожают рисоваться: ведь всеми их выходками восхищаются. В школе они среди отстающих, дома их до того оглупили лепетом на примитивном младенческом языке, что обычный французский язык им трудно усвоить. У наших деток нет друзей. Мариэтт всех находит недостойными этой чести (Анри… ну нет, он последний ученик в классе! Марко… о, это тот маленький мулат! Соланж… она ведь дочка продавца из мясной лавки!). Дети наши требуют за обедом белого куриного мяса, обязательно хлебную горбушку, и все потому, что им предоставляют право за столом выбирать первыми. По хозяйству они ничем не помогают, даже свои кровати не застилают, ведь Мариэтт считает делом чести воспитывать их, как принцев. Но ходить за покупками соглашаются. Мать позволяет им оставлять себе часть сдачи и покупать конфеты и игрушки. Дети тиранят мать, теребят по любому поводу, не оставляют ее в покое ни на мгновение, и все потому, что она сама приучила их злоупотреблять ее терпением. Они трусливы, робки, плаксивы, вечно цепляются за материнскую юбку, у них не бывает ни шишек, ни синяков, им неведом даже самый незначительный риск, а это необходимо, чтобы развить ум ребенка… Боже милостивый! Считается, что мужчины в делах воспитания слабо разбираются, а особенно эти Бретодо, они ведь из породы неплодовитой, а стало быть, и не имеющей опыта. Само собой разумеется, что многочисленные Гимарши имеют опыт: конечно, у них он несколько меньше, чем у курицы, которая на этот счет дока — ведь она сносит за год двести яиц. Пусть так. Но я только констатирую, что меня, как и Эрика, женщины заставляют делать им детей.

Как-то раз за воскресным обедом, сразу после сладкого, у Ивонны началась икота.

— Считай без перерыва до пятидесяти, — говорит Габ.

Мамуля бросает монету в сто франков за шиворот несчастной, и та вскрикивает:

— Ой! Какая холодная!

Но не теряет самообладания, оставляет выпавшую монету у себя.

— Спасибо, мамуля… Ой, опять!

Дают ей чашку холодной воды, чтобы выпила разом, потом капельку уксуса на кусочке сахара. Напрасный труд. Ой, ой! Вся семья огорчена. В таком состоянии малышку нельзя взять с собой в гости к тетушке Мозе. Девочку оставляют с Арлетт. Но не беспокойтесь, как только мы отправимся к тетушке, икота у Ивонны пройдет.

Такая же история происходит и в дни, когда надо писать в школе диктант, в этих случаях вовсю процветает головная боль, этот профилактический прием приносит успех, если не вмешиваюсь я. Есть и другой прием — подчистка отметок в дневнике. Но трепка, полученная Лулу — от меня, конечно, — так огорчила его мать, что она теперь старается предвосхитить наказание и первая просматривает дневник. В случае нужды она сама сотрет плохой балл и впишет подходящий. Как-то раз в порыве вдохновения Мариэтт даже переделала двенадцать на двойку — столь блестящая отметка по правописанию для Никола была необычной.