людей, спешащих по своим делам.
— Знаете, что меня поражает? — сказал он, глядя на улицу. — Люди готовы отдать свободу за иллюзию безопасности. Променять возможность выбора на гарантию куска хлеба.
— Возможно, это естественно, — ответил Гоги. — Инстинкт самосохранения сильнее стремления к свободе.
— Именно. И тогда возникает вопрос — имеют ли право на свободу те, кто сам от неё отказывается?
Художник почувствовал, как разговор заходит на опасную территорию. Берия не просто философствовал — он проверял, зондировал, выяснял истинные взгляды собеседника.
— Свобода — это ответственность, — сказал Гоги медленно. — Не каждый готов её нести. Некоторым действительно легче, когда за них решают другие.
— А вы? Готовы нести ответственность?
— За себя — да. За других… Не знаю. Это тяжёлое бремя.
Берия повернулся от окна, внимательно посмотрел на художника:
— Расскажу вам историю. Недавно к нам привели одного диссидента. Интеллигент, писатель, борец за свободу слова. Мы предложили ему выбор — либо он прекращает свою деятельность, либо его семья испытает определённые… неудобства.
Лаврентий Павлович сделал паузу, отхлебнул чаю.
— Знаете, что он выбрал? Согласился сотрудничать. Без колебаний. Принципы оказались дешевле семейного благополучия.
— И что из этого следует?
— А то, что даже самые убеждённые борцы за идеалы — всего лишь люди. Со своими слабостями, страхами, привязанностями. Абсолютных героев не существует.
Гоги молчал. В словах Берии была горькая правда, которую трудно было оспорить.
— Вы разочарованы в людях, Лаврентий Павлович?
— Скорее, реалистично их оцениваю. Двадцать лет работы с человеческими душами научили меня не ждать чудес. Люди предсказуемы в своём эгоизме.
— Тогда зачем служить им? Зачем строить государство для тех, кто, по вашему мнению, этого не достоин?
Берия усмехнулся — в первый раз за всё время разговора:
— Отличный вопрос. Может быть, потому что альтернатива ещё хуже? Хаос, анархия, война всех против всех?
— Или потому что власть — это наркотик?
Лаврентий Павлович резко повернулся к художнику. В его глазах мелькнуло что-то опасное.
— Смелое заявление, товарищ Гогенцоллер.
— Простите, если слишком прямо. Но вы сами говорили о честности.
Берия долго смотрел на него, затем неожиданно рассмеялся:
— Вы правы. Власть действительно затягивает. Сначала берёшь её для благих целей. Потом понимаешь, что без неё не можешь достичь этих целей. А в итоге цели забываются, остаётся только власть.
Он подошёл к столу, начал рассматривать иллюстрации:
— Вот ваш Иван-дурак. Получает власть случайно, не стремился к ней. Может быть, поэтому остаётся хорошим правителем?
— Возможно. Тот, кто не жаждет власти, менее склонён ею злоупотреблять.
— Утопия, — покачал головой Берия. — В реальности власть либо берут силой, либо она достаётся по наследству. И в том, и в другом случае результат предсказуем.
Он взял иллюстрацию с коронацией Ивана:
— Красиво нарисовано. Народный праздник, всеобщая радость. Но знаете, что будет через год? Часть народа разочаруется в новом царе. Другая часть попытается его использовать. Третья — свергнуть.
— Пессимистичный взгляд на вещи.
— Реалистичный. Люди не умеют быть благодарными. Сегодня кричат «осанна», завтра — «распни его».
Гоги допил чай, поставил чашку на стол. Разговор становился всё более мрачным.
— Тогда зачем всё это? Зачем иллюстрации к сказкам о добрых царях и справедливости?
Берия отложил рисунок, посмотрел на художника с усталой улыбкой:
— Потому что дети должны верить в сказки. Пока можно. Взрослая жизнь ещё успеет их разочаровать.
— Значит, мы обманываем их?
— Мы даём им надежду. А надежда — единственное, что делает жизнь сносной.
Лаврентий Павлович собрал иллюстрации в стопку:
— Работа отличная. Именно то, что нужно. Ярко, красиво, оптимистично. Дети будут счастливы.
Гоги вспомнил о подарке, достал из кармана деревянную жар-птицу:
— Это для вашей дочери. Простая игрушка.
Берия взял фигурку, повертел в руках. На его лице появилось что-то похожее на удивление:
— Вы сами вырезали?
— Да. Вчера вечером.
— Зачем?
— Просто так. Подумал, что девочке будет приятно.
Лаврентий Павлович долго рассматривал птицу, проводил пальцем по резным пёрышкам:
— Знаете, что меня поражает? Вы же понимаете, что я могу решить вашу судьбу одним словом. И при этом дарите подарки моей дочери. Либо вы очень наивны, либо очень мудры.
— Возможно, и то и другое.
— Светлана будет в восторге. Она любит птиц.
Берия убрал фигурку в ящик стола, затем налил ещё чаю:
— Следующее задание будет особенным. «Царевна-лягушка». Но не для детей — для взрослых. Подумайте над концепцией.
— Для взрослых?
— Да. Иногда и взрослым нужны сказки. Особенно тем, кто разочаровался в людях.
Гоги кивнул, поднимаясь:
— Понял, Лаврентий Павлович.
— До свидания, товарищ Ван Гог. И спасибо за птицу. Искренность — редкое качество в наше время.
Художник шёл по коридору, размышляя о странном разговоре. Берия показал ему свою человеческую сторону — усталость, разочарование, циничную мудрость человека, который слишком много знает о тёмных сторонах человеческой натуры.
И при этом продолжает работать, строить, созидать. Может быть, именно потому, что альтернатива действительно хуже. Может быть, из последних остатков веры в то, что людей всё-таки можно изменить к лучшему.
А может, просто потому, что остановиться уже невозможно.
Выходя из кабинета Берии, Гоги почти столкнулся с человеком в белом халате, который торопливо шёл по коридору с папкой под мышкой. На нагрудном кармане халата золотыми буквами было вышито «Академик Сеченов».
— Простите, — пробормотал незнакомец, поправляя сползшие очки.
— Ничего страшного, — ответил Гоги.
Человек был невысокого роста, худощавый, с редкими седыми волосами и нервными движениями. Лет пятидесяти, с лицом учёного — бледным, изможденным долгими часами работы в лаборатории. Но в глазах читался острый ум и какая-то особенная одержимость.
Академик торопился дальше по коридору, но папка, видимо, была плохо застёгнута. Несколько листов выпали на пол.
— Позвольте, — Гоги наклонился, чтобы помочь собрать бумаги.
И замер.
На первом же листе, который он поднял, был изображён технический чертёж какой-то машины. Но не обычной — странной, напоминающей человеческую фигуру. Металлический торс, сочленённые руки, голова с оптическими датчиками вместо глаз.
Второй лист — ещё более удивительный. Схема более крупной машины, явно боевого назначения. Гусеничное шасси, башня с орудием, но управлялась она не человеком, а сложной системой механизмов и каких-то электронных устройств.
— Спасибо, спасибо! — суетливо заговорил академик, выхватывая листы из рук Гоги. — Это секретные разработки, не для посторонних глаз.
Но художник уже успел
