Читаем без скачивания Хирург и Она. Матрица? - Руслан Белов

В случае нарушения данного соглашения Дарья Павловна Сапрыкина обязуется всеми силами способствовать возвращению ее, Дарьи Павловны Сапрыкиной, нового лица Виктору Васильевичу Лихоносову, имеющему на него моральные права.

Возвращая бумагу, Даша вспоминала, как им было хорошо тогда. И каким прекрасным казалось будущее. И может, из-за этого прекрасного будущего она подписала эту дурацкую бумажку, не прочитав ее до конца.

– Маньяк ты, – сказала она, ностальгически улыбнувшись. Пойти, что ли, помыться?

– Да. Два раза мылом, потом спиртиком протрись. Вот он. И знаешь, мне кажется, ты и близко не представляешь, какая я на самом деле сволочь. Впрочем, не расстраивайся, тридцать первого узнаешь.

Даша вновь не задумалась – она уже отключила сознание. Еще немного и никакое обезболивание ей не понадобится. Она пошла помылась, протерла лицо спиртом, потом долго на него смотрела. Смотрела, прощаясь со второй своей личностью, которая через час умрет, умрет физически, но которое всегда будет на нее смотреть из этого предсмертного зеркала. Подмигнув Гортензии – хватило ведь сил на кураж – она вернулась к кровати, легла так, чтобы ему было удобно резать. Хирург в это время внимательно рассматривал цветную вырезку из журнала на которой была изображена фотография женщины лет семидесяти пяти. Она сидела в шезлонге на полубаке яхты, стоявшей у острова, густо поросшего пальмами.

Даша не увидела этой фотографии.

Она не смотрела на Хирурга.

Что смотреть? Они ведь разные. Она только-только вступила на свой путь, а его уже сносит с него в придорожную канаву.

Перед тем, как принять обезболивающие таблетки и провалиться в немедленный сон Даша, нет Гортензия – пусть она еще хоть немного поживет – подумала: стану Сапрыкиной – начну снимать аборигенов. Подумала и рассмеялась звонко и на весь подвал.

111. Он сделал ее Медузой.

Проснулась Даша через вечность. Лицо было плотно забинтовано и чувствовало себя другим. Ноги были целы, целым был и нос.

Представив себя прежней, но с целым носом, Даша пришла к выводу, что в предполагаемом виде симпатичной ее, конечно, никто не назовет, но и плеваться в след не будут.

Придя к этому оптимистичному выводу, она тут же почернела, вспомнив слова сумасшедшего Лихоносова: "Ты и близко не представляешь, какая я на самом деле сволочь".

Бинты под глазами намокли, лицо защипало.

"Конечно, он что-то сделал с моим лицом, – подумала Даша, заставив себя не плакать (получилось легко). – Сделал вечно смеющимся или идиотским. Нет, не идиотским. В его представлении я – шлюха, злодейка и клятвопреступница. Значит, выгляжу я сейчас похотливой тридцатипятилетней Бабой-ягой. А может, и столетней Бабой-ягой, давно вышедшей в тираж. Нет, не столетней... Носик, как и был, гладенький, так и остался. Как у двадцатилетней девицы носик. Значит, он сделал меня ягой в самом соку, полной творческих сил ягой. Ну и пусть. Миша говорил, что глубокая задница для честолюбивого человека самая лучшая стартовая позиция. Значит, будем стартовать из задницы двадцатилетней Бабы-яги. Будем , короче, жить".

Решив жить, Даша подошла к зеркалу, посмотрелась.

Носик торчит. Глаза-полыньи.

Они засосали.

"О, господи! – испугалась она, в них погружаясь. – Я вижу себя! Он сделал меня Медузой. Медузой-Горгоной, от одного взгляда которой погибают люди!

Ну и пусть! – не утонула она в холодной тьме. – Пойду в "Иностранный легион" пулеметчицей.

Походив по подвалу, вернулась в свой угол. На столе увидела записку. Прочитала:

"Внизу я посмотрел. Все замечательно. Никаких новообразований. За лицо извини. Мне кажется, что нынешнее тебе подходит гораздо лучше. Поживи с ним, может, чему-нибудь научишься.

Х-г.

P.S. С удовольствием представляю, что будет с твоим миллиардером, когда он тебя увидит.

P.S.S. Если постараешься не плакать, то бинты можно снять 31-го вечером – с моей мазью все заживет как на кошке, а ты ведь кошка.

Прощай, меня ты больше не увидишь".

Даша не смогла сдержать слез. Однако текли они недолго – в двери заскрежетал ключ, она распахнулась, и в подвал вошла Алиса.

112. Хоть и сломал ее душу.

Алиса выглядела довольной, как ясно солнышко, но, тем не менее, ударила. Когда Даша очувствовалась, она поделилась с ней новостями, как с близкой подружкой:

– Все получилось! I do it! – как говорит Владимир Константинович. Тридцать первого вечером мы отвезем тебя к твоему миллионеру. Вчера из автомата на Ярославском вокзале я говорила с ним, и Михаил Иосифович согласился дать за тебя полмиллиона. Он давал больше, но я – честная женщина и не стала таить, что за время хранения качество товара несколько ухудшилось, и рассказала о Лихоносове...

– А что Лихоносов? – механически спросила Даша.

– А ничего. Он, оказывается, обманул нас, сказав, что сообщил своему другу о том, где ты находишься, и кто тебя украл. Племянник навел справки на телефонной станции, и выяснилось, что никто ни на какие неизвестные мне номера из нашего дома не звонил. Ну и Владимир Константинович связал его сонного, а он, представляешь, ночью развязался – пить, наверно, захотел, – пришел к нам в спальню и на Володю накинулся со скальпелем. Пришлось его застрелить.

Потрясенная Даша молчала.

– Ты чего не радуешься? – спросила Алиса.

Даша заплакала. Она почувствовала, что в ней умерло что-то. Хирурга, человека и зверя, больше нет, и в ней чего-то не стало. Части жизни, частички любви, частички ненависти. И надежды.

Не надежды на новое пригожее лицо не стало, а вообще надежды. Теперь она одна на целом свете. Михаил Иосифович не в счет. Он, конечно, чудо, да, но такое же, как ковер-самолет, скатерть самобранка и волшебная палочка. А Хирург был человеком, хоть и сломал ее лицо, ее душу...

Слезы потекли ручьем, Даша бросилась на кровать, зарыдала.

– Ну и дура же ты... – сказала в сердцах Алиса.

И удалилась.

113. Кто-то решил повеселиться.

Днем тридцать первого Алиса принесла Даше новое праздничное платье и туфельки. Глаза ее как никогда выглядели иудиными.

Когда она ушла, Даша переоделась и посмотрела в зеркало.

Вид был ужасным – стройные ножки, красивое облегающее синее платье с глубоким декольте, нежная лебединая шейка и... забинтованная голова, причем бинты в пятнах от мазей, слез и сукровицы.

Привыкнув к своему виду – пришлось минут десять простоять у зеркала – Даша села ждать. И прождала несколько часов. Сразу после того, как она решила, что Алиса в очередной раз ее обманула, дверь со скрежетом распахнулась, и двое дюжих мужчин бросили в подвал безжизненного человека.

Даша долго не решалась подойти к нему, трупом лежавшему на ступеньках. Не решалась, потому что поняла: после того, как она подойдет к этому человеку, в полумраке подземелья растворится последняя ее надежда хоть когда-нибудь вырваться на свободу.

"Кто этот человек? – думала она, прижавшись спиной к ледяной стене. – Лихоносов? Нет... не похож, он совсем другой. Иннокентий Сергеевич?!

Господи, это он!

Полумрак подземелья заколебался, растворяя последнюю ее надежду. Она встала на сделавшиеся чужими ноги, подошла.

Да, это Иннокентий Сергеевич. Волосы в запекшейся крови, губы распухли, одежда изорвана.

Даша взяла несостоявшегося спасителя за подмышки, потащила, переводя дух, к кровати. Уложила, села рядом. Он раскрыл глаза. Посмотрел мертвым взглядом на синее платье, на вырез, на забинтованное лицо женщины. Узнавая глаза, попытался поднять голову.

– Лежите, лежите, – вскричала Даша.

Иннокентий Сергеевич распластался. Полежал, собирая силы. И прошептал, с трудом выговаривая слова:

– Ничего не получилось, Даша... Крепись...

– Что случилось? Что не получилось?! – приложила она ладони к его щетинистым щекам.

– Эти люди... купец... они... все кончено...

Иннокентий Сергеевич потерял сознание. Очнувшись через несколько минут, он уставился невидящими глазами в потолок и лежал так, пока за ними не пришли.

Это были дюжие мужики, втолкнувшие Иннокентия Сергеевича в подвал. Они заклеили ему и Даше рты липкой лентой и, взвалив их на плечи, понесли из подвала.

На кухне Даша увидела Алису. Она лежала лицом вниз. Лежала в луже густой алой крови. И лужа росла.

В вестибюле точно так же лежал Владимир Константинович. Человек, несший Дашу, едва не поскользнулся, наступив на его кровь.

В микроавтобусе им надели на головы черные мешки, пахшие бензином, и чем-то еще.

Потом принесли два тела. Ноги одного, уже холодеющие, легли на Дашу.

Это были Алисины ноги.

Долго везли по проселкам. В лесу (остро пахло хвоей) Иннокентия Сергеевича и трупы вынесли из машины.

Через минуту раздался приглушенный выстрел, за ним другой.

Дальше ехали по глубокому снегу.

Долго где-то стояли.

Когда тишина стала гнетущей, послышались шаги. Дашу вынесли, потащили по ступенькам, бросили на пол.