тебя любят и знают, что ты во всех отношениях положительный. А вот мой характер…
— У тебя чудесный характер, Оленька.
— Ты единственный, кто так говорит.
— Конечно, иначе ты бы не вышла за меня! — корсет ослаб, и Ольга почувствовала, что может спокойно вдыхать. Потянув его и снимая, она развернулась к Пете:
— Так ты вот такой коварный?
— Но ты уже никуда не денешься, Ольга Борисовна Столыпина, — просиял он и, наклонившись, поцеловал, взяв её лицо в ладони. Её губы разъезжались в улыбке, не давая им как следует слиться в разгорающейся страсти, которую она чувствовала не только в Пете, но которая пробуждалась и в ней. Интерес, притяжение, жажда продолжения.
Они обнялись, и Оля услышала шорох в его внутреннем кармане.
— Что там у тебя?
Столыпин вынул содержимое:
— Всё то же самое — твоё первое письмо.
Оля забрала листок из его пальцев и отложила на прикроватный столик.
— Можешь переставать носить его. Я напишу тебе кое-что получше.
— Жаль, что тебя саму, мою маленькую, нельзя всегда носить с собой у сердца, — расцеловал он её руки.
— Я теперь и так всегда буду с тобой.
Когда Петя снял, следом за мундиром, рубашку, она увидела шрам над его правым локтем.
— Откуда у тебя он?
Шрам! Петя и сам забыл о нём, не придавая значения, привык к его наличию на своём теле. Но после вопроса выхода уже не было, скрытничество не пройдёт: либо врать, либо говорить правду. И Столыпин выбрал последнее, признавшись, наконец, в том, что произошло в начале прошлого лета. Оля осела на кровать, похолодевшая и побледневшая.
— Так это не было слухами…
— Слухами? — Петя опустился рядом, обняв её за плечо.
— Когда ты отбыл в отпуск, и не отвечал… Дима сказал мне, что у Шаховского была дуэль, но никто не знает с кем, и он предположил, что это мог быть ты, но я не хотела верить… Как ты мог⁈ — у неё на ресницах задрожали слёзы. — Как ты мог поступить так со мной⁈
— Оленька, но ведь ничего же не случилось!
— Но могло! А если бы случилось? И тебя бы не стало, как и Миши!..
— Такого просто не могло произойти, — он прижал её к себе крепко, поцеловал волосы и погладил по голове, — мне это нужно было, пойми! Я знал, что должен. Поквитаться за брата и за твои слёзы. Если бы я этого не сделал, я бы не смог просить твоей руки. Я должен был поставить точку в этом вопросе.
— Почему точку мужчинам всегда надо ставить именно пулей?
— Изобретены пулемёты, — улыбнулся Петя, — мы можем ставить отныне пулями и многоточия.
— Это не смешно! — тем не менее, успокаиваясь, она тронула его шрам, проведя пальцем. — Эти «поквитаться» ведь могут длиться бесконечно! А если Шаховской захочет отомстить однажды?
— Уже не захочет. Дима сообщил, князь скончался этим летом в Туркменистане.
— Как⁈ — ахнула Оля.
— Не то ему стало плохо от чахотки, и он упал с лошади, расшибившись, не то упал с лошади и, расшибившись, уже не нашёл сил оправиться. Я точно так и не понял. Но, одним словом, его больше нет, и говорить не о чем.
Человек, ставший виновником её переменившейся судьбы, умер. Тот, кто — казалось — отнял два года назад счастье. По итогу, Оля призналась себе, она обрела ещё куда большее, и ненависть к Шаховскому, переполнявшая некогда её сердце, сменилась благодарностью и пожеланием упокоя души.
— Почему ты не сказал мне обо всём сразу?
— Вдруг иначе бы ты не вышла за меня? — повторился Петя.
— Обманщик и дуэлянт! — приложив ладонь к груди, она театрально откинула голову. — Конечно бы не вышла!
— Тогда мне пришлось бы быть ещё и похитителем, — привлекая её назад, к себе, Столыпин прошептал: — Разве позволил бы я кому-либо другому занять своё место?
На утро Олю разбудил ласковый шёпот мужа:
— Сударыня — с всё спать изволят — с? — она пошевелилась, сквозь сон улыбнувшись поцелую в щёку. Потянулась.
Занавеси проскрежетали по карнизу и в спальню ворвалось солнце. Размыкая веки, Оля посмотрела на засвеченный силуэт Пети, приближающегося к кровати от окна.
— Ты давно поднялся?
— Около шести.
— Ты что, совсем не спал⁈ — опершись о подушку, она приподнялась. — Сколько сейчас?
— Одиннадцатый час.
— Боже! — Оля приложила ладони к загоревшимся щекам. — Что подумают папá и мамá!
— Ничего дурного, мы с Борисом Александровичем уже позавтракали и почитали утренние газеты.
— Он не ругался, что я не встала к завтраку?
— Нет. Ты утомилась, — сев рядом, Петя взял её за руку, — отдыхай.
— А ты? Разве не устал?
— Я бодр как никогда! Ради таких ночей готов не спать вовсе! Принести тебе сюда чаю с вареньем, душа моя?
— Нет, что ты! Папá выскажет, что я совсем безобразная жена и это никуда не годится.
— Ну, Оленька, какая ты жена — решать мне, а я считаю, что завтракающая по утрам в постели жена намного лучше, чем та, что из постели бежит поскорее, — вроде бы видевший, что Оля ночью не была испугана, разочарована, отвращена, он всё же захотел удостовериться: — Как ты?
— Хорошо, — румянясь и подтягивая одеяло к груди, она посмотрела вниз, на холмы своих накрытых коленей, — ноги немного болят.
— Это с непривычки, должно быть.
— С непривычки? — голубые глаза воззрились на Петю удивлённо: — В этом должна выработаться привычка?
— Да, как с гимнастикой — главное не пропускать ни дня, — пошутил Столыпин. Хотя в его иронии было больше реальных планов, чем юмора.
— Ни дня⁈
— Тебе… не хочется? — обеспокоился он. Оля, не ожидавшая и близко, что супружеский долг способен приносить столько удовольствия, покачала головой:
— Нет, но ведь есть посты, церковные праздники…
— У меня всегда была тройка по богословию, — отмахнулся молодой муж.
— Петя, не богохульствуй!
— Хорошо, не буду.
— Я должна встать и одеться, отвернись!
— Чего я не видел этой ночью? — повёл он бровью. Его мужественный флирт нравился Оле, в нём не было легкомысленности и пустословия.
— То было ночью, а сейчас — день!
Столыпин поднялся и встал рядом с кроватью:
— Снова будут эти сорочки, корсеты, чулки, бесконечные нижние юбки? Да ещё уложить причёску! Целый час времени. А потом мне снова с тебя всё снимать, мучаясь. Оленька, давай я принесу тебе завтрак?
Посомневавшись, она расправила плечи.
— Уговорил.
— У меня отпуска осталось четыре дня, в четверг мы с тобой должны быть уже в Петербурге, а в пятницу я возвращаюсь к службе. Не хочу терять ни минуты времени, что есть у нас сейчас.
— Четыре дня! Да, это очень
