передовой военный отряд, в соответствии с числом их лошадей. Лошади были стреножены неподалеку, а сами команчи поочередно развлекались с беднягой Уинтоном, который к тому времени уже не сдерживал криков. Они доставали из костра горящие палки и прикладывали к его лицу, а потом, для разнообразия, взялись за ножи. Ему как раз отрезали ухо, когда я положил тот самый карабин Шарпса, который со мной сегодня и которым минувшей ночью воспользовался сам Уинтон, поверх одного из черепов и прицелился. В первый момент я подумал застрелить Уинтона, чтобы избавить его от мучений, а потом постараться перестрелять или обратить в бегство команчей, прежде чем они меня прикончат. Но, уже прицелившись, я решил, что у него остаются шансы уцелеть, и тогда навел ружье на одного из команчей, который в тот самый момент подносил горящую ветку к глазу Уинтона. Выбрав цель, я собрался – пусть тот выстрел и не мог сравниться с выстрелом Билли Диксона, это был хороший выстрел. Согласен, то, как они увлеклись своим занятием и перестали думать о возможной погоне, дало мне возможность подобраться ближе, чем получилось бы в иных обстоятельствах.
Обычно я стараюсь целиться в тело, как в более крупную мишень, но того бычка я застрелил в голову, и от пули из Шарпса она разлетелась, как созревшая тыква. Возможно, память играет со мной шутки, или все так и было, но голова того команча просто исчезла, а безголовое тело само повернулось в мою сторону, прежде чем упасть на землю. Тогда я уже не глядел и был занят тем, что заряжал новый патрон и прицеливался. Прежде чем остальные успели опомниться, я уложил еще одного злодея, попав ему в спину. Оставалось четверо – и, как подсказывал им инстинкт, они тут же кинулись к лошадям, чтобы пуститься наутек, вероятно, решив, что два точных выстрела подряд могут означать целую группу преследователей. Не успеешь толком и глазом моргнуть, как все вскочили на коней и готовы были улепетывать. Но, как заведено у команчей, они вознамерились увести с собой украденных лошадей вместе с теми, что остались от мертвых товарищей. Это дало мне время еще на один выстрел. Я не мог сказать точно, попал или нет, но крайний команч выпустил веревку с привязанными вереницей лошадьми и дал деру. Не успел я перезарядить, как они скрылись из виду.
Хорошенько выждав, чтобы увериться, что они убрались и не пытаются меня подкараулить, я подошел и обрезал веревки, и уложил Уинтона под тем деревом, которое совсем не давало тени. После занялся тем, чтобы изловить нам двух лошадей. Как ты можешь догадаться, Уинтон был мало на что годен, так что я порылся в сумке одного из убитых команчей, отыскал мешочек с неприглядного вида смесью зерен и прочей гадости и отдал Уинтону подкрепиться. Затем перевязал ему голову, отрезав несколько полосок от одежды индейцев, и присыпал ожоги грязью, чтобы хоть как-то смягчить боль. Скажу тебе, любой решил бы, что с отрезанным ухом, истекающий кровью и поджаренный Уинтон теперь угомонится. Да ничего подобного. Немного полежав, он поднялся на ноги, мы сели на коней, и он настоял, чтобы мы отправились в погоню, пусть даже из оружия теперь у него был один нож, который мы забрали у убитого команча.
Мы отправились дальше и довольно скоро наткнулись на мертвого индейца, завернутого в одеяло, чтобы не тратить время на погребение. Стало быть, мой выстрел все же был удачным. Уинтон накинулся на тело, точно мясник. Мне пришлось отойти и устроиться поодаль, пока он кромсал мертвеца, не переставая проклинать его, словно убитый мог его слышать.
Когда с этим было покончено, мы снова пустились в погоню. Но уже через два дня пришлось признать поражение. К тому времени они применили все индейские хитрости, чтобы сбить нас со следа, и растворились, возможно, направившись в каньон Пало Дуро. Так или иначе, больше мы никогда их не видели. Уже порядком обессиленные, мы повернули назад. Путь домой занял несколько дней, и за это время из еды пришлось довольствоваться одним кроликом, почти разорванным пополам выстрелом моего Шарпса. Наши лошади обходились травой и лужицами воды, где они попадались. Вернувшись во владения Уинтона, мы два дня лежали пластом, и только потом вернулись за телами его родных, нашли их, привезли назад и похоронили под большим дубом. Вокруг на много миль не было ни другой зелени, ни воды. Мы задержались еще на день, собрали припасов, Уинтон навестил могилы, а потом мы сожгли его ферму, как он захотел, и уехали. Вот и весь рассказ о том, как Уинтон получил свои шрамы.
(16)
Утро было в разгаре, когда мы двинулись дальше. По пути Юстас осматривался в поисках следов, а я косился на Уинтона с его шрамами, размышляя над историей Коротыша. Заодно вспомнил и слова шерифа насчет убийства людей на фактории. С учетом того, что я узнал, его отношение стало более очевидным. К тому же, подумал я, прояснилась причина, по которой он хотел отправиться с нами. Дело было не только в деньгах – он надеялся, что представится случай спасти кого-то взамен упущенного им раньше. Это было ясно как божий день.
И еще я думал о словах Коротыша насчет того, что все люди по природе одинаковы, и они никак не шли из головы. Здесь вера в милосердие Господа отчего-то не могла мне помочь.
Понятно, были мысли и более практического свойства, скажем, про местность вокруг, куда менее открытую, чем та, где Коротыш и Уинтон преследовали индейцев. Найти здесь укрытие было гораздо проще, а Жирдяй, на свой лад, был опаснее любого команча. Коварный, как змея, он убивал просто ради удовольствия, и так же поступали его товарищи. Я гадал, что могло сделать их такими, и не находил ответа.
Наш путь лежал через поросшие деревьями холмы, где не было хорошей наезженной дороги. Я опасался, что какая-то из лошадей может угодить ногой в яму, или ее ужалит змея, или случится другая напасть. След, однако, был хорошо виден, и Юстас вел нас вперед довольно споро. Ни одного слова насчет навыков Юстаса от Коротыша мы больше не слышали, хотя, скорее, дело было в том, что Юстас в этом смысле утратил чувство юмора.
По пути нам случалось вспугнуть птицу или оленя, и, стоило птице вспорхнуть или выпрыгнуть оленю, я готов был обделаться, принимая их за Жирдяя с его ружьем. Каждый раз, когда взлетали птицы, Боров бросался за ними в кусты, точно собирался отрастить крылья и схватить их на лету.
Двигаясь по
