ладонями и беззвучно шептали что-то, обращаясь к статуе. Дворяне ничуть не препятствовали преграждавшим им путь простолюдинам, терпеливо ждали, когда те встанут с колен и полезут на облучки. Однако сами не спешивались и на колени не падали – правда, многие, повернувшись лицом к статуе, тоже зажимали виски ладонями в драгоценных перстнях и что-то шептали, после чего с видом исполненного долга подхлестывали коней. Точно так же себя вели те, кто ехал навстречу.
Оказавшись совсем близко, я рассмотрел кое-что еще. Деньги сыпались в приличных размеров канаву, не менее двух метров в ширину и пяти в длину, аккуратно облицованную изнутри плотно пригнанными, тесаными светло-желтыми досками – похоже, это был естественный цвет древесины. Глубину определить не удалось бы на глазок – дно канавы сплошь покрывали груды монет, и было их столько, что их наверняка с темнотой, когда движение прекращалось, выгребали не иначе как лопатами. Жирную мзду собирают с проезжающих здешние попы, сразу видно…
Ехавший впереди Грайт бросил монету. Я тоже, помня его несложные инструкции, достал полученный от него кошелек и швырнул монету – одну, как наказывали, хотя иные простолюдины бросали и несколько (правда, медяшек и бронзушек), и кое-кто из дворян тоже (тут уж сыпалось серебро, а то и золото).
Алатиэль приотстала – и, судя по звону, тоже внесла свою лепту (вспоминая недавние разговоры, исключительно конспирации ради, чтобы ничем не выделяться).
За статуей обнаружился несомненный храм – круглый, довольно большой и высокий, из красного камня, с крышей непривычного вида: конусом с краями, загнутыми вверх едва ли не на половину крыши. Она крыта круглыми плитками золотого цвета – вряд ли это чистое золото, но, вполне возможно, качественная позолота. Учитывая, сколько денег здешние торговцы опиумом для народа гребут с проезжающих, вполне возможно. На шпиле крыши – плоский силуэт Дакташи золотого цвета (вполне допускаю, из литого золота), а по обе стороны закрытой высокой двери (двустворчатой, с полукруглым верхом) – два барельефа «держателя мира», большие, того же цвета. Помпезное здание, куча денег в него вбухана. Ну, и храм, и статуя требовали расходов исключительно на постройку и украшательство, а дальше шла чистая прибыль – это нам знакомо. Неплохо устроились – в моем мире у попов не было в руках столь жуткой угрозы: пугать, что бог, разгневанный непочтением к себе или своим служителям (главное, надо полагать, служителям), сбросит мир со спины в тартарары…
А там я и увидел живого торговца опиумом для народа, укрывшегося за непререкаемым авторитетом «держателя мира»…
Выглядел этот торговец, приходится признать, убедительно: высокий и костлявый, худой как жердь, с узким изможденным лицом подвижника и аскета, глубоко запавшими глазами, сверкавшими фанатизмом. До сутан и ряс, похоже, здешние церковники не додумались (или это касалось только служителей Дакташи): на нем были штаны и кафтан (правда, отличавшиеся фасоном от одежды дворян и простолюдинов), плотно облегающие (что как нельзя выгоднее подчеркивало худобу), из какого-то, сразу видно, грубого и дешевого материала вроде холста, а то и мешковины, неглаженые, все в складках, потертостях и прорехах. Невысокий колпак из той же материи, а ноги с давно не стрижеными ногтями – босые. Одним словом, натуральный святой подвижник, изнуренный бескорыстным служением, питавшийся только сухарями и водицей, хоть икону с него пиши…
Перед ним на высоком треножнике в большой чаше что-то дымило, дым поднимался густо и высоко, и время от времени босоногий гнал его в сторону дороги чем-то вроде большой лопатки – благодать посылает на странствующих и путешествующих, надо полагать. Да, хорошая антирелигиозная кампания с изъятием церковных ценностей здесь бы не помешала. Ручаться можно, в храме у них немало злата-серебра: с тех пор, как появились храмы, их украшали пышно и богато что снаружи, что внутри, немало денежек состригая с простаков, – что я только что наблюдал своими глазами как живую картинку из нашего прошлого, пусть и в других декорациях…
По другую сторону дороги обнаружился такой же храм и такой же треножник, и второй персонаж, худющий, с горящими глазами, старательно гнал дым на путников – что не особенно и удавалось из-за безветрия, но старался он на совесть.
Алатиэль (тоже исправно бросившая монету) ехала рядом со мной молча недолго. Саркастически ухмыляясь, спросила:
– Ну ты видел? Изможденный, так и тянет покормить…
Я огляделся. Те, кто ехал впереди и позади, были от нас слишком далеко, чтобы слышать наш разговор, так что не было необходимости понижать голос.
– Впечатляющее зрелище, – сказал я. – Словно вот-вот помрет с голодухи. Они что, все такие?
– Ничего подобного, совсем наоборот, – фыркнула Алатиэль. – Нарочно подбирают таких вот – для тех церемоний, когда необходимо появляться на людях. И в самом деле держат их впроголодь, вознаграждая другим манером – земля, хорошо оплачиваемые посты для родственников, не требующие и пальцем о палец ударить… Или находят таких, которые из-за хворей выглядят как живые трупы. Те, кто на людях почти никогда не появляется – а их неизмеримо больше, – выглядят совершенно иначе. Поперек себя толще, вино и женщин вниманием не обходят. Лет десять назад даже объявили, что Дакташе угодны и служительницы – вот только по какому-то совпадению делают служительницами молодых и красивых, нестрогих нравов… – Она помолчала, потом решилась: – Честно признаться, они до Вторжения, старшие рассказывают, грешили чревоугодием, винопитием и любовью к женщинам, но не с таким размахом, старались обделывать все втайне, за закрытыми дверями. А с приходом ватаков будто с цепи сорвались. Благо управы на них нет никакой, сам король перед ними расстилается. До Вторжения, точно знаю, были в большом ходу насмешливые книги о грешных служителях, народные песенки с высмеиванием их пороков. Я читала кое-что… И не было никаких особых преследований, разве что для очень уж далеко зашедших – денежные штрафы, не такие уж и обременительные. После Вторжения эти книги запретили, как и все другие, а за насмешливые песенки, кто бы их ни пел, дворяне или низшие, полагается смертная казнь… Ничего, дай только срок! Когда мы победим, в первую очередь возьмемся за этих жирных скотов.
И ведь возьмутся, подумал я, глядя на ее очаровательное личико, пылавшее нешуточной злобой и решимостью. Вряд ли она одна так радикально настроена по молодости лет, кто-то постарше должен был вложить в эту красивую головку именно такие идеи…
Алатиэль воодушевленно продолжала:
– Мы разрушим и сожжем их неправедные храмы, восстановим древнюю простоту и скромность. Жирные получат свое…
Я видел, что она говорит искренне, что порывы ею движут самые благородные. Беда только, что благородные порывы порой заводят очень и
