Зато немногочисленным иностранцам, включая и «старых русских», лафа: в багдадском ресторанчике можно отлично посидеть за 3–4 доллара за столом, уставленным такими яствами, которые в Москве и не приснятся. А на берегу Тигра за смешные деньги вам подадут свежую, зажаренную на угольках вкуснейшую рыбу. Только есть ее рекомендуется обязательно руками и… никаких салфеток. Только к их отсутствию, поверьте, можно привыкнуть довольно быстро.
Во время нашего пребывания в «Шератоне» там каждый вечер били в барабаны, свистели и танцевали: оказалось, что так справляют здесь свадьбы. Значит, подумалось, жизнь продолжается. Не удалось справиться с ней американским бомбам, падавшим с исключительной точностью на гражданские объекты, не удастся остановить ее и с помощью санкций.
Нельзя одолеть нацию, преисполненную решимости следовать своему высшему предназначению. Тем более если ее ведет и направляет подлинно народный вождь. Врагу не сдается Багдад, и его древние стены, для которых как бы не существует времени, непременно дождутся праздника великой победы иракского народа над ложью, вероломством и злом.
Багдад — Москва, «Правда-5», май 1997
Сергей Плеханов
Последний герой
Gloria mundi
Север Ирака. Предгорья Курдистана. На склоне выложено из камней: «Да здравствует вождь!» От дороги к селению Баашика тянется большая оливковая роща, зелень ее как бы подернута сединой. Благородной вечностью веет от этих олив — и обнажается суетность преходящей мирской славы. Но эти контрасты примечаешь только поначалу. После недели-другой массированной обработки портретами и лозунгами начинаешь сомневаться: а может, это навсегда?..
В Ираке есть своего рода изобразительный штамп — это силуэт Хозяина в берете с кокардой. Чем-то похож этот портрет на знаменитое, ставшее каноническим изображение Че Гевары в берете со звездой, перевернутой лучами вверх на масонский манер. Не исключено, что сходство намеренно подчеркнуто — одно время образ Че воспринимался как революционная идеограмма третьего мира. Думаю, и Саддам не возражал бы против того, чтобы служить символом Свободы… Но, будучи лидером государства, волей-неволей приходится олицетворять не только общечеловеческие ценности. Наверное, поэтому гораздо больше, может быть стократно больше, других изображений вождя Ирака, ни одно из которых фактически не повторяется. Президент на коленях в мечети (панно в центре Кербелы, рядом с шиитскими святынями), президенте каске и с автоматом (внимательно осмотревшись, приметишь неподалеку воинскую часть), президент с ребенком (зри и увидишь школу). В общем, лик его служит как бы вывеской того или иного общественного института.
Телевидение тоже на свой лад эксплуатирует образ, любимый миллионами. Каждый день демонстрируется отрывок одного из выступлений Саддама. К примеру, в священный для шиитов день 10 мухаррама (в минувшем году он пришелся на 8 июня), когда вспоминается героическая гибель Хусейна, племянника Пророка, речь шла о великом подвиге этого светоча мусульман. Пример тринадцативековой давности должен как нельзя лучше передать состояние духа современного Багдадского халифа и его народа, вступивших в схватку с превосходящими силами врага, несмотря на то что доводы так называемого здравого смысла говорили: лучше воздержаться от битвы, лучше принять условия противника.
Что ж, быть может, если бы халиф Хусейн не бросился очертя голову в схватку со своим врагом Язидом и не потерпел поражение в той битве, сегодня, тринадцать веков спустя, никто бы и не помнил его и, уж конечно, не поклонялся бы на его могиле в священном городе шиитов — Кербеле. Быть может, тринадцать веков спустя отдаленные поколения будут с таким же священным трепетом припадать к тем камням, которые освящены прикосновением нового Хусейна — Хусейна XX века.
Западники, да и наши паладины демократии, часто иронизируют по поводу обожествления лидеров в третьем мире. Но ведь и Запад знал культ Кромвеля и Робеспьера — и это в революционные эпохи, которые вроде бы были временем освобождения оттирании! Что говорить о столетиях всеохватных монархических культов? А обожествление римских пап, наместников Бога, — даже сегодня миллионы готовы пресмыкаться в пыли перед троном экс-актера Кароля Войтылы, ставшего по воле судьбы Иоанном-Павлом II… Да что папа римский — в любой мало-мальской монархии в каждом городе торчит либо конная, либо пешая статуя.
В «демократиях» третьего мира больше привычен засиженный мухами портрет местного президента в мелочной лавке (за сим надзирает полиция или какие-нибудь тонтон-макуты), можно встретить изваяние в треть человеческого роста посреди базарной площади, постамент его, как водится, обклеен замызганными рекламными плакатами и бумажонками с объявлениями о продаже ишака, сухого навоза и почти новой швейной Машинки.
Но то культишки более от привычки, нежели от необходимости. Другое дело культы, порожденные эпохами переворотов и жестокой борьбы за власть. Представляется, что проведение державной воли после смут становится возможным только с наделением одного лица непререкаемым авторитетом…
История Ирака необъяснима без учета того вызова, который бросали государству различные деструктивные силы. Бесконечные восстания курдов (начиная с 1891 года их были десятки), волнения на юге, столкновения по всему периметру границ. Государство, возникшее в этих условиях, просто не могло себе позволить роскошь быть разоруженным. Там, где имеется армия, тем более армия сильная, всегда есть негативные последствия ставки на силу. Это рок нации, а не грех ее.
Никто никогда не видел и не слышал здесь о демократическом образе правления. За много столетий завоеватели, сражавшиеся за самую плодородную землю на свете, довели страну до обнищания, а народ, ее населявший, — почти до полного исчезновения. В IX веке, при Аббасидах, Месопотамию населяло 35 миллионов человек, а в год рождения Саддама (1937) — в десять раз меньше. Сегодня число иракцев перевалило за 20 миллионов. И пока не была введена блокада, эти люди жили куда лучше, чем население соседних стран.
История начинается в Тикрите
Несомненно, дух истории живет в поступках и мыслях государственных мужей. Но столь же верно и то, что их духовный облик находит выражение в событиях, направляемых ими. Для Востока это особенно существенно. Здесь личность обладает возможностью прямого воздействия на историю, без посредства «приводных ремней». Впрочем, смотря какая личность, вернее, смотря по тому, на какую высоту ей удалось взобраться. А если за точку отсчета принять не покои королевского дворца, а скромное жилище сапожника в захолустном Гори или глинобитную хижину феллаха в среднем течении Тигра, то масштабы деяний такого политического персонажа заставляют подозревать, что и личность не малого калибра…
Первое, что бросается в глаза, когда подъезжаешь к Тикриту, родине Саддама Хусейна, — все очень ухожено, гораздо более ухожено, чем в других местах, которые я посетил в Ираке. Город новенький, свеженький. Почти все дома возведены недавно, видны подъемные краны, строятся какие-то солидные, престижные здания. Потом мне сказали, что это мечети.
Тикрит — единственный город в Ираке, где устроены пешеходные эстакады с эскалаторами. Не уверен, правда, что эскалаторы когда-нибудь работают, потому что людей не густо на улицах.
Мы переправились через Тигр по мосту со странными металлическими заграждениями, устроенными по принципу жалюзи, — благодаря им ничего не увидишь на стороне Тикрита, видна только противоположная сторона. Возможно, таким образом от нескромных взглядов укрываются какие-то важные объекты мемориального города. На выезде с моста стоит статуя с винтовкой. Я спросил, кто это. Оказывается, памятник поставили человеку, покончившему жизнь самоубийством (бросившемуся, видимо, с этого моста в Тигр), так как ему отказали в приеме добровольцем в армию во время ирано-иракской войны. Своеобразная ситуация.
Окрестные места живописны. Они похожи на наше Поволжье или Украину. Равнина с легкими складками, до самого горизонта покрытая спелой пшеницей. Редкие деревни, наверное, были бы неразличимы в этом золотисто-желтом просторе, если бы не легкая опушка тутовых и абрикосовых деревьев. Дома, сложенные из сырцового кирпича, по цвету мало отличаются от господствующей желто-серой гаммы, они кажутся как бы продолжением самой земли. За глинобитными стенами течет неприметная для постороннего глаза жизнь арабской семьи.
Вокруг домов небольшие садики, хотя фруктовых деревьев могло бы быть и больше. Растут тополя, вполне похожие на наши. В общем, если бы не мужики в дишдашах (длинных белых облегающих платьях), не женщины в абаях (черные широкие накидки), погоняющие коров, не глинобитные хижины, обнесенные глухими саманными дувапами, то можно было бы подумать, что находишься где-то за Пензой.
