мужу на негра в феске, выглядывающего с тормаза и скалившего белые, как слоновая кость, зубы.
– О, здесь много этого черного народ! – откликнулся проводник. – У нашего падишах есть даже целого батальон черного солдатов. Черного горничные и кухарки… и няньки также много. Самого лучшего нянька считается черная. Да вон две идут, – указал он.
И точно, по тротуару, с корзинками, набитыми провизией, шли две негритянки, одетые в розовые, из мебельного ситца платья с кофточками и в пестрых ситцевых платках на головах, по костюму очень смахивающие на наших петербургских баб-капорок с огородов.
К довершенью пестроты по тротуару шел, важно выступая, босой араб, весь закутанный в белую материю, с белым тюрбаном на голове и в медных больших серьгах.
Дома на набережной Галаты были грязные, с облупившейся штукатуркой и сплошь завешанные вывесками разных контор и агентств, испещренными турецкими и латинскими надписями. Кой-где попадались и греческие надписи. Глафира Семеновна начала читать фамилии владельцев контор и через вывеску начали попадаться Розенберги, Лилиентали, Блуменфельды и иные Берги, Тали и Фельды.
– Должно быть, все жиды, – сказал Николай Иванович и крикнул проводнику: – А евреев здесь много?
– О, больше, чем в российского городе Бердичев! – отвечал тот со смехом.
– А вы сами еврей?
– Я? – замялся Нюренберг. – Я американского подданный. Мой папенька был еврей, моя маменька была еврейка, а я свободного гражданин Северо-Американского Штаты.
– А я думал – русский еврей. Но отчего же вы говорите по-русски?
– Я родился в России, в Польше, жил с своего папенька в Копенгаген, поехал с датского посольства в Петербург, потом перешел в Шведского кунсульство в Америку. Попал из Америки в Одессу и вот теперь в Константинополе. Я и в Каир, и в Египте был.
– А веры-то вы какой? Мусульманской?
– Нет. Что вера! В Америке не надо никакой вера!
– А зачем же вы турецкую феску носите, если вы не магометанин?
– Тут, в Константинополе, эфендим, кто в феске, тому почета больше, а я на турецкого языке говорю хорошо.
Экипаж поднимался в гору. Толпа значительно поредела. Чаще начали попадаться шляпы котелком, цилиндры, барашковые шапки славян, женщины с открытыми лицами. На улице виднелись уж вывески магазинов, гласящие только на французском языке: «Modes et robes, nouveautès»[109] и т. п. Появились магазины с зеркальными стеклами в окнах. Начались большие каменные многоэтажные дома.
– Гранд Рю де Пера, – сказал с козел проводник. – Самого главного улица Пера в европейского часть города.
– Как? Главная улица – и такая узенькая! – воскликнула Глафира Семеновна.
– Турки, мадам, не любят широкого улицы. У них мечети широкие, а улицы совсем узенькие. Да летом, когда бывают жары, узенького улицы и лучше, они спасают от жаркого солнца.
– Но ведь сами же вы говорите, что это европейская часть города, стало быть, улица сделана европейцами.
– А европейского люди здесь все-таки в гостях у турок, они продают туркам модного товары и хотят сделать туркам приятного. Да для модный товар и лучше узенькая улица – на улице цвет товара не линяет. Опять же, мадам, когда в магазине потемнее, и залежалого материю продать легче.
– А здесь разве надувают в магазинах? Тут ведь все европейцы.
Проводник пожал на козлах плечами и произнес:
– Купцы – люди торговые. Что вы хотите, мадам! Везде одного и то же.
– А турки как? Тоже надувают?
– Турки самого честного купцы. Они не умеют надувать.
– То есть как это: не умеют? – спросил Николай Иванович.
– Уверяю вас, ваше благородие, не умеют. Турок запрашивать цену любят, за все он спрашивает вдвое, и с ним всегда нужно торговаться и давать только третьего часть, а потом прибавлять понемножку, но плохого товар вместо хорошего он и в самого темного лавка не подсунет. Турок самого честного купец! Это вся европейского здешнего колония знает. Вот армянин, грек – ну, тут уж какого хочешь, будь покупатель с вострыми глазами – наверное надует. Товаром надует, сдачей надует.
– А мясники тут турки или европейцы? – спросила Глафира Семеновна, увидав рядом с модным магазином с выставленными на окнах за зеркальными стеклами женскими шляпками мясную лавку с вывешенной на дверях великолепной белой тушей баранины.
– Мясники, хлебники, рыбаки – везде больше турки, – отвечал проводник. – Турки… А для еврейского народа – евреи.
– Но как здесь странно… – продолжала Глафира Семеновна, смотря по сторонам на магазины и лавки. – Магазин с дамскими нарядами за зеркальными стеклами, шелк, дорогие материи – и сейчас же бок о бок мясная лавка.
– Дальше по улице так еще больше все перемешается, мадам. Такого у турок обычай. А вот потом на базаре в Стамбуле и не то еще увидите! Там и головы бреют, и шашлык жарят, и шелковые ленты и фаты продают – все вместе.
– Да и здесь уж все перемешалось, – сказала Глафира Семеновна.
И точно, роскошный французский магазин чередовался с убогой меняльной лавчонкой, по другую сторону магазина была мясная лавка, далее шло помещение шикарного кафе – и сейчас же рядом с кафе турецкая хлебопекарня, продающая также и вареную фасоль с кукурузой, а там опять модистка с выставленными на окнах шляпками и накидками.
Экипаж остановился около подъезда мрачного многоэтажного дома. На зеркальных стеклах входных дверей была надпись «Hötel Реrà Palace».
– Приехали в гостиницу? – спросил Николай Иванович.
– Приехали, эфенди, – отвечал проводник, соскакивая с козел.
L
Из подъезда выскочил рослый детина, одетый в черногорский костюм, и стал помогать выходить из коляски приезжим, бормоча что-то по-турецки Адольфу Нюренбергу. Тот тоже вытаскивал из экипажа подушки, саквояжи, корзиночки.
Супруги вступили в подъезд.
– Бакшиш, эфендим! – крикнул им вслед с козел кучер.
Проводник махнул ему рукой и сказал Николаю Ивановичу:
– Ничего не давайте. Я дам сколько нужно, и потом вы получите самого настоящего счет.
В роскошных сенях гостиницы, с колоннами и мозаичным полом, подскочили к супругам два безукоризненно одетых фрачника, в воротничках, упирающихся в подбородок, и причесанные а-ля капуль, один с бородкой Генриха IV, другой в бакенбардах в виде рыбьих плавательных перьев, и спросили: один по-французски, другой по-немецки, в каком этаже супруги желают иметь комнату.
– Пожалуйста, только не высоко, – отвечала Глафира Семеновна.
– У нас, мадам, великолепный асансёр…[110] – пояснил по-французски бакенбардист и пригласил супругов к подъемной машине, у которой уже мальчик в турецкой куртке и феске распахнул двери.
Прежде чем войти в комнату подъемной машины, супруги осмотрелись по сторонам. В сенях было несколько лепных дверей с позолотой, и на матовых стеклах их значились надписи, гласящие по-французски: столовая, кафе, кабинет для чтения, куафёр, бюро.
– Сдерут в такой гостинице.
