— На дураков не обижаются, — сказал Егор, замахиваясь топором, — и сказки мне свои не рассказывай.
— Мало тебя Мавка мучила? — спросил Дейба. — Жалко, совсем не замучила, Лицедей не дал. Кабы он на дудке не заиграл, так и помер бы ты.
— Ступай своей дорогой, пастух Дейба, — сказал Егор, опуская топор. Не мешай дело делать.
— Лес мой, — настаивал тот, — тело губишь — душе больно.
— Какая ты душа, — огрызнулся Егор. — В тебе самом душа еле держится.
— Люди довели, — пожаловался Дейба. — Лес жгут, зверей убивают, реку травят. Больно мне.
— А мне что за печаль? — сказал Егор и рубанул по сосне.
— Плохой ты, — сказал Дейба, морщась, — я тебя сосну лечить заставлю, волкам потом отдам. Волки мужиков не любят, шибко злы на мужиков.
— Ну-ну, — сказал Егор, делая свое дело.
— Лечи, однако, дерево, рубаху разорви и лечи.
— Аптечки не захватил, — сказал Егор и услышал гуденье пчелы над ухом.
Он отмахнулся от нее, но она возвращалась, и вскоре загудел целый рой.
— Будешь лечить? — услышал он сквозь гуденье.
— Еще чего!
И пчелы набросились на Егора. Чем больше он отбивался от неуловимого роя, тем сильнее и ожесточеннее нападали пчелы. Глаза сразу оплыли. Зверея от боли, Егор заметался по берегу, скатился по обрыву в облаке пыли и с размаху нырнул в реку. Вода холодная, долго не высидишь, а выйти нельзя пчелиный рой кружит над головой. И тут кто-то под водой сильно укусил его за ногу. И еще раз, будто ножовкой. Напрасно Егор отбивался от нового врага, каждый раз этот кто-то подплывал с другой стороны и острыми зубами коротко покусывал его тело. Не помня себя от боли и злости, Егор выскочил на берег и стал зарываться в песчаный осыпающийся склон. И только он прикрыл себя песком и пучками травы, как кто-то из-под земли пробрался к нему и, попискивая, куснул в живот и еще раз — в спину, и еще раз — в бедро.
— Лечи, однако, — услышал он голос Дейбы.
— Отгони своих палачей, — сказал Егор, еле сдерживаясь, чтобы не закричать в голос.
Полежал, сил набрался от сырой земли, встал, покачиваясь, распухший, грязный, со следами укусов, поднялся, скрипя зубами, по обрыву, сел, опершись спиной на надрубленную сосну, сплюнул под ноги густую злую слюну.
— Гадина, — сказал он, разлепляя толстые губы.
— Рубаху разорви, — сказал Дейба, — сосну лечи. Потом реку мыть будешь.
— Совсем рехнулся. Какую еще реку?
— Люди порошок в реку сыпали, рыбу сгубили, ты воду мыть будешь.
— Дурак, — сказал Егор и, скрипя зубами от унижения, разорвал последнюю рубаху.
Ткань была ветхой, легко рвалась на короткие неровные полосы. Силясь открыть заплывшие глаза, Егор наматывал на заруб сосны, липкий от смолы и сока, тряпки и, мучаясь от сознания идиотизма своей работы, рвал и снова наматывал.
— Доберусь я до тебя, — угрожал он Дейбе. — Ты у меня еще попляшешь.
— Лечи, однако, — мирно советовал тот. — Мне больно было — не жалел. Себя жалей теперь. Ты вылечишь — тебя вылечат, ты больно сделаешь — тебе сделают. Вы, люди, слов не понимаете, боль понимаете, смерть понимаете.
Дейба сожалеюще зацокал языком.
Егор кончил свою дурацкую работу и завязал концы тряпок бантиком.
— Ну, что? — спросил он. — Хорошо я сосны лечу?
— Пойдем, однако. Воду мыть будешь. Вода, ой, какая грязная!
— Мыла нет, — буркнул Егор.
— Зачем мыло? Без мыла мыть будешь.
— Так ты покажи! Ты полреки, и я половину…
Подошли к реке.
— Рыб науськивать не будешь? — спросил Егор, прилаживая топор так, чтобы он не бил по ногам.
— Не буду. Лезь в воду.
— Ладно, — сказал Егор, разбежался и прыгнул, стараясь проплыть под водой как можно больше.
Он плыл, не оглядываясь, и страх придавал ему силы. Быстрое течение несло его, и когда он выбрался на другой берег, то место, где он рубил сосну, осталось за поворотом. Этот берег был низкий, заросший густой травой. Егор отдышался, отлежался и осмотрел раны. Они были неглубокими, но все равно внушали опасение. Ни лекарств, ни бинтов, а любой пустяк в тайге, на безлюдье, мог обернуться смертью.
Егор промыл раны водой, поискал подорожник, но он не рос в тайге, некому было занести сюда его семена, не было здесь человека. Достал разбухший коробок, вынул из него голые палочки, равнодушно повертел в руках и выбросил.
— Вот такие дела, Егор, — сказал сам себе. — Огнем тебя жгли, водой топили, льдом морозили, зверями и рыбами травили, а ты еще жив. Живи и дальше.
И пошел через болото. Остановился на сухом месте и увидел, что здесь начинается узкая тропинка. Он встал на колени, прополз по ней и увидел то, что очень хотел увидеть — человеческий след. Узкий, неглубоко вдавленный в сырую почву, один-единственный след.
— Эй! — закричал он, распрямившись. — Эй, кто живой, отзовись!
Отозвались сойки. Раскричались, разгалделись над головой, и из-за этого крика Егор не услышал, как кто-то подошел с той стороны зарослей жимолости. Он ощутил на себе взгляд, повернулся в ту сторону, но никого не увидел.
— Выходи, — сказал он. — Что боишься? Если человек — не обижу.
— Топор-то брось, — певуче произнес девичий голос.
— Это ты, Мавка? — вздрогнул Егор. — Проваливай лучше отсюда.
В кустах засмеялись, тихо так, совсем не зло.
— Нет, — сказала девушка, — не Мавка я. Топор, говорю, брось.
— Ладно, — Егор бросил топор неподалеку от себя. — Нашла кого бояться. На мне места живого не осталось. Деревня твоя близко? Может, и поесть что найдется? Сильно я голоден.
Из кустов жимолости вышла девушка. Даже не девушка, а почти девчонка, худенькая, смазливая, щеки в малине испачканы, сарафан красный, платочек белый.
— Ишь ты, — расслабился Егор, — откуда такая взялась? Я уж думал, что никогда людей не увижу.
Он опустился на землю, сел, сидел так и смотрел на девочку, любовался и даже пытался улыбнуться распухшими губами.
— Ну, что смотришь? Страшный я, да? Не бойся, я не леший. Егор я, в тайге заблудился, а тут еще нечисть привязалась. Сам удивляюсь, как жив остался. Ты посиди маленько, дай отдохнуть, а потом пойдем, хорошо?
Девчонка не отвечала, стояла у кустов, улыбалась тихонько, и по лицу ее было видно, что она совсем не боится его. Наверное, взрослые рядом, подумал он, и от души совсем отлегло. Напряжение этих дней, когда ежечасно приходилось бороться за жизнь и сознание того, что шансов выжить не так уж и много, спало, и остались пустота и усталость неимоверная. Он смотрел на девочку и, отделенный в эти дни от людей, с радостью ощутил свою причастность к человеческому роду, сильному, красивому, великодушному.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
