недодать пфенниг. Очень по тебе скучаю и за тебя беспокоюсь. Видишь, стараюсь и в воскресенье к почте пробраться, чтобы тебе написать, и с итальянцами тебя вспоминаю.
– Ну, что ж, на то они и итальянцы, чтобы с ними меня вспоминать. А со мной итальянцев вспоминать будешь? Вот и занятие нам теперь.
– Где это ты видел, чтобы я по понедельникам отдыхала? Да и по воскресеньям тоже? Это у тебя праздные шатальные дни. А у нас морозы да ясени – одно развлечение. Холод прямолинеен, тепло гибкое и ускользающее. Сообщение сбрасывается на автоответчик, остаётся там, запертое в своей несвободе. Слова меняются местами, когда ты приедешь, там останется аккуратный алфавит, перечисленный тебе в ухо механическим голосом. Искажение воздуха вровень со стеклом. Первый приз тому, кто в это поверит, и не станет проверять время по сгоревшей свечке.
– Кампо дель Фьори – вода в четырех фонтанах из четырех разных водопроводов. Шорох шагов воды. Цветы ладоней. Легкий фонтан у Св. Ансельма на Авентинском холме – тонкие, едва заметные, но высокие струи. А за ней – лучшие в Риме свободно растущие уличные мандарины. Тихий орган в Санта Мария ин Трастевере. Около Св. Чечилии много средневековых домов, только чуть поправленных. Люди жили бедные, денег на перестройку не было.
– Вчера приснила себе твоё прикосновение. Странно немного, но я действительно чувствовала, как ты касаешься моего лица, проснулась с ощущением, что ты рядом. Это был ты?
– Я же два дня твоих писем не получал. Очень соскучился.
– Я плачу и хочу к тебе. (А ты в ответ мне напишешь – ну, сходи, ключ у тебя есть, да?) Поэтому я выкрасилась в фиолетовый цвет.
Как уйти от тебя? В постоянном страхе, что что-то случится, сломается, обернётся не так. От твоего взгляда, раскрывающего предметы, к чужим, с которыми понимания ещё меньше, чем если бы они говорили на суахили (они не хуже, они другие, и тут ничего не поделать). От твоего взгляда, не отпускающего, печального расставанием. Как не уйти от тебя, как не оставить тебя со своим, в своем (если на гриб посмотришь, он не вырастет), как не отправиться к тому, что потом станет интересно и тебе, должен же я тебе интересную жизнь обеспечивать, а иначе на что я?
– Ботичелли. Св. Доминик Cosme’Tura – тоже напряженно тонкое лицо. Почему они потом выбрали тяжесть? И во Фландрии – началось Мемлингом, кончилось Рубенсом. Ботичелли мог рисовать ангелов, не летающих, а просто ступающих по воздуху. Легче огня свечи. Что за девушка летит вместе с Зефиром? и служанка тоже почти не ступает по земле, подавая платье. Увлекаемые грустью. Воздухом грусти. И лица светятся изнутри. Потом – Леонардо и Микеланджело, ум и сила, но не легкость. Коричневая лестница волхвов Леонардо – ведущая в никуда. Был свет. А потом – чёрный, коричневый. Рембрандт. А кто хотел легче, оказался нечестен – нудные многофигурные декоративные композиции. Спинелли какой-нибудь. Обои.
– Услышал в фильме колокола – и понял, как мне не хватает колокола деревенской церкви в Файхингене в семь утра и в семь вечера – доносящегося издали еле слышно.
– Это ты меня таким образом готовишь к сообщению, что ты опять уедешь?
– Может быть – не знает человек, где окажется.
– Отдыхай больше.
– Ну, это несерьёзно! Что ты понимаешь под «отдыхай»? Ходить, смотреть, думать, писать, читать? Так этим я и занимаюсь, хоть по утрам страшно не хочется вылезать из постели. Утешает только то, что с тобой вылезать было бы ещё труднее.
– Змея может есть мёд, но в сотах, наверное, не живет, потому что будет липкая и облепленная.
– Но можно же съесть весь мёд в одной из сот, и там поселиться, постепенно съедая соседние. Представляешь, приходит на пасеку пчеловод и достаёт вместо мёда толстую жёлтую медовую змею.
– Да, пчелы змею не прокусят, а соты она может языком вылизывать. Я даже примерно себе представляю её – есть такие желто-кремовые полозы.
– Полина прислала очень милое письмо о том, как она делает рисунки из слов, падающих из разноцветных пространств. Спасибо тебе за такое хорошее знакомство. Мне кажется, что у меня с ней разговор удастся.
– Две книги за пояс, чтобы за вес не доплачивать. Европа – там, где хутора, а не деревни. Россыпь домиков, а не их скопления. Тень самолета на облаках и земле. Белые палочки ветрогенераторов с трилистниками лопастей. Города ночью – не созвездия! Пятна световой материи. Жёлтые скелеты улиц, голубоватая пыль домов. Тьма реки обрезает огни. Плохо не знать немецкого – всё пытался понять, какое из моющих средств – стиральный порошок? А то куплю что-нибудь для чистки унитазов. Тишина городка. Танцы в экуменическом центре, подростки у студенческого клуба, и всё. В общежитии не слышно даже включённого радио. Волосы в комнате – жила до меня какая-то Маржена из Чехии, наверное, она уехала лысой – невозможно, оставив столько волос, сохранить хоть что-то на голове. Уезжая, студенты оставляют большие кучи. В одной – три больших пуфика, если их положить в длину, то будет кровать, в высоту друг на друге – сиденье у стола, отдельно – три низких сиденья. Атлас дорог Европы, книга о Корсике, сковородка. Тяжеловесные швабские девушки – двойные подбородки, выцветший взгляд. Манера смеяться всем ртом. Восклицания «а-я!» по ходу разговора – чем-то это напоминает чудищ из «Алисы». Лекция о Роберте Лоуэлле в американском культурном центре. Среди Кёнигштрассе и Мариенштрассе несколько раз встретил Айнбанштрассе, сначала удивился, что ж она такая извилистая, потом вспомнил – это только улица с односторонним движением.
– Мне без тебя плохо, но зато начинаю как-то самостоятельно свою жизнь организовывать. Тебя всё больше нет, чем есть. Очень боюсь, что из этого может выйти что-то совсем непредвиденное. А ты?
– Почему ты думаешь, что из твоей большей самостоятельности получится что-то плохое? или удаление от меня? а как ты определяешь, есть я или нет? это же не географическое (точнее, не только географическое).
– На своём балконе вчера повесила кормушку для птиц. Две уже прилетали. Холодно здесь, а согреть некому. Это я намекаю, чтобы приехал и согрел.
– Скоро приеду и согрею – а что будешь летом писать? чтобы приехал и охладил?
– Тебя нет слишком долго именно географически, и образуется пустое пространство, которое начинает утягивать. Я не хочу туда проваливаться, уходить только в ожидание, замирать. И эта пустота частью заполняется другими людьми. Но после того, как ты приедешь,
