пытаются меня утешать. Говорят, что желание вернется. Хотя в одном исследовании я читала, что сексуальное желание снижается у семидесяти процентов пациенток, получающих антиэстрогены. Я злорадно думаю, что остальные тридцать процентов – это, по всей видимости, те, у кого желание пропало еще до начала лечения от рака, в силу возраста. Кто-то рассказывает мне о знакомой, которая после тяжелой болезни встретила нового партнера и теперь наслаждается фантастическим сексом. Разница здесь лишь в том, что у этой знакомой болезнь никак не повлияла на уровень эстрогенов и овуляции, и вообще это был не рак, а что-то другое. Ее не лечили цитостатиками. Другая подруга, уже пережившая вполне естественный и своевременный климакс, рассказывает, что ей очень больно заниматься сексом. Для нее мазь с эстрогенами стала настоящим спасением. Но мне-то нельзя использовать такую мазь! Подруги, которым и в фертильном возрасте не доводилось испытывать наслаждение от секса, считают – невелика потеря, ведь у них и вовсе никогда не возникало желания.
Но для меня это потеря, еще какая. И мне грустно. Грустно оттого, что оргазмов теперь приходится добиваться терпением и упорством – и при этом они столь бессмысленны. По сравнению с тем, что было. Просто пшик. Быстро проходят, не оставляя и следа. Нет никакого стимула работать над желанием. Никакой награды. И это ни в коем случае не связано с Матсом – все происходит только внутри моего тела. Чистая биология. Доктор Эрика права – можно себя отлично чувствовать при низком гормональном фоне, лишь бы он был стабильным – а поскольку я рано вступила в период полового созревания, то теперь по уровню гормонов я скорее восьмилетняя девочка. В латентности тоже есть доля сексуальности. Фантазии. После пройденного лечения ко мне медленно возвращается энергия, желание играть – заниматься садом, печь хлеб, читать, работать, думать и писать. Примерно так, как это делал бы любознательный восьми-девятилетний ребенок, еще не интересующийся сексуальным желанием. Ребенок, которому нравится играть в одиночестве – и которому это одиночество необходимо в больших дозах, чтобы потом выдерживать интенсивное общение с другими.
Дайте мне догореватъ. Раны постепенно заживут. Но если вы хотите подчеркнуть, что мне следует благодарить судьбу, ведь с раком груди так или иначе сталкиваются все, позвольте возразить: у вас тоже есть свои привилегии, вам есть чему радоваться и что ценить. Если подумать. Своевременный климакс, тело, которое и дальше продолжает производить эстроген в жировой ткани. И может принять антидепрессанты, когда наступят тяжелые времена. А если пьешь «Тамоксифен», выбор невелик: антидепрессанты ослабляют действие «Тамоксифена», поэтому от них приходится отказаться. Вместо этого я хожу пешком – просто обязана ходить, для настроения, для выработки эндорфинов. Я тоже просыпаюсь в подавленном состоянии, хочется просто остаться лежать в постели. Сопротивление, усталость. Но я постоянно тружусь, чтобы вернуть желание и энергию.
Теперь я знаю. Невыносимо трудно слышать от окружающих: «Ну что, теперь ты вылечилась, теперь ты здорова? Смотришь на жизнь с оптимизмом?» У меня тысяча поводов для тоски и грусти, но я все равно должна чувствовать благодарность за то, что вышла из химиотерапевтического тоннеля?
Никто не хочет слушать о страданиях других, при этом большинство мечтает поведать о своих.
На самом деле совсем не обязательно говорить об этом, но тем не менее я не согласна с формулой «у меня все хорошо», если окружающие не признают, что их собственные трудности тоже укладываются в категорию «у меня все хорошо».
Весной, после окончания лечения, когда, как мне кажется, жизнь должна наладиться, все катится под откос.
В декабре 2016 года Матс репетирует соло Коэна и другие песни к концерту. Он переживает кризис. Глубокий. Моя болезнь, неудача с рукописью, ухудшающееся состояние отца. Его мучает тоска. Но я не могу разделить ее с ним, по крайней мере сейчас. Я прекрасно понимаю: Матс в отчаянии, его терзают мысли о том, что, если со мной что-то случится, он должен суметь обеспечить девочкам стабильную жизнь. Позднее он будет утверждать, будто я говорила, что в случае моей смерти он обязательно должен найти другую. Что он должен продолжать жить, любить ради девочек и ради себя. Не застревать в горе и депрессиях. Я знаю, что так думала, но неужели все же произносила вслух?
Параллельно друг другу мы планируем, что будет при худшем раскладе. Пытаемся каждый по-своему найти выход из кризиса. Каждый плывет в своем направлении. Не то чтобы мы совсем уплывали друг от друга, но постепенно утрачиваем контакт. Матс все больше замыкается в себе. Мне хочется требовать: «Будь сильным. Поддержи девочек. Позаботься обо мне». Мне так неуютно в моем одиноком месте.
Матс очень переживает по поводу рукописи. И хотя я все понимаю, мне тяжело его поддерживать. Истинная катастрофа для меня сейчас – только тяжелая болезнь и смерть. Кого-то из нас, наших близких. Разумеется, детей в том числе. То, что сейчас с нами происходит, и то, что мы не можем контролировать, – моя болезнь. Все остальное поправимо. Финансовые трудности, работа, карьера. Но Матс впадает в депрессию. А мне нельзя ослабить хватку – я должна держаться за свет, за жизнь. За елочные игрушки, гиацинты, амариллис. За бабушкины праздничные скатерти, за чистоту и порядок в доме. Эльса приготовит свои фирменные рождественские сладости из миндаля, нуги и шоколада, а Эстрид соберет деревянный домик Санты, который мне подарили, когда мне было шесть, и который девочки так любят выставлять на обложенном ватой подносе накануне Рождества. Каждый день в ноябре и декабре я планирую: Рождество будет таким, как всегда. Может быть, стоит подробно записать наши традиционные рождественские рецепты, на случай… Мое печенье с белым шоколадом собственного изобретения, обязательно добавить капельку коньяка, девочкам очень нравится. Надо их научить, передать знания следующим поколениям, рассказать, какие кулинарные книги лучше брать за основу, как удачно объединить рецепты Яна Хеда[38] и Анны Бергенстрём[39], объяснить, что итальянский масляный крем от Хелен Юханссон[40] не растекается, поэтому лучше выбирать его… Двоякое чувство. С одной стороны, это такое счастье, что цитостатики действуют, ведут внутри меня свою работу и есть надежда на успех. А с другой стороны, я чувствую себя все хуже. В общем и целом. Парадокс, связанный с раком груди: когда ты серьезно больна, то можешь чувствовать себя великолепно, зато по мере лечения и исцеления превращаешься в развалину и начинаешь выглядеть полумертвой. Теперь, успев поймать ритм побочных эффектов, я знаю, что смогу подготовить все к
